Диалектика жизни

М. Быстров                      г.Чита, 2008г.

Диалектика жизни

(RaippiaR LaivviaL)

Фантастическая повесть о людях-богах: Тиамат из рода ТайммйаТ, Мардуке из рода ДраммарД, Вишну из рода ШиввиШ, Нюты из рода ТайннйаТ и др…

Содержание

  1. Бог попущает трижды………………………………………………
  2. Толя + Валя=…………………………………………………………
  3. ДромморД – значит Вездесущий………………………………….
  4. Лунная Саламандра…………………………………………………
  5. Капризный дух МтайатМ………………………………………….
  6. Толян – Тимэй –……………………………………………………
  7. ТроннорТ……………………………………………………………

Бог попущает трижды.

Ветер кружил, и звери на увал вышли только к вечеру, да и то не туда, где их ждал Толян. За день он устал и основательно промерз.

Даже чай особого рецепта помогал мало, и два раза они с Байкалом, белым зверовым кобелем, выползали из снежной сидьбы, спускались в сивер и барахтались там, разгоняя кровь.

Он ещё подкрутил прицел. Пятеро сохатых спокойно обгладывали молодой осинник. Ветер теперь устойчиво дул в лицо охотнику, и звук от выстрелов улетал за спину. Три зверя завалились в снег. На вожака и молодую важенку рука не поднялась, хотя внутренний голос кричал: «Стреляй же, стреляй! Это ж двухнедельный заработок». Тот Толян, доармейский, уложил бы всех. Тогда был азарт. Сейчас азарта не было. Просто была работа, часто тяжелая и неприятная. Но, как говорил его наставник, дед Еврасий: «Во всяком деле есть что-то хорошее, а что-то плохое, и надо научиться то и другое делать без суеты».

Он подошел к убитым зверям, долго просил у духов прощения, путанно объясняя необходимость содеянного, повязал на осинку узелок «байгэ», подсмотренный у бурят; потом снял белую маскировочную куртку и штаны, повесил их на видное место, а вокруг под снег закопал остропахнущие обрывки ветоши. Все это должно было охранить добычу от волков, колонков и ворон, потому что машина придет не раньше завтрашнего полудня.

Теперь оставалось вернуться в зимовье и вызвать по рации машину. Но прежде надо подкрепиться.

Толян прихлопал ладошкой снег на пне, порезал тонкими пластиками свежую печень, то и дело угощая своего четвероного друга, разложил кусочки на подморозку, разжег костёр. А уже через час, на лыжах подбитых камасом, скользил по припорошенной лесовозной дороге.

Распугав темноту, из-за увала выплыла полная луна. «Рожденные в новолуние наделяются особым даром, который, впрочем, не всем приносит пользу» –  вспомнил Толян Валюшкины слова. «А умершие?» –  почему-то спросил он тогда. «И умершие тоже», – ответила она, и, конечно, это было смешно.

Вдруг Байкал вздыбил загривок, остановился, поджидая хозяина. Толян огляделся. По стрелке, вдоль сосновой опушки, не спеша, спускалась цепочка волков.

– Ты чё, Байгхал, волков не видел? – пожурил кобеля, но тот жался все ближе.

Охотник снова взглянул в сторону хищников. Ого, сколько их. Ах, да, гон же начался. Эта старая ведьма две стаи за собой сманила. В гон с ними надо быть поаккуратней. Все зависит от волчицы, а они в это время капризны. Но и показывать серым, что боишься их, тоже нельзя, и Толян продолжал движение. И только когда убедился, что пути скоро пересекутся, сместился к зарослям ерника, громко разговаривая с собакой, наломал сухих веток, но поджечь не успел. Волчица почти по-кошачьи мяукнула, и её верная гвардия широким намётом застелилась по полю, охватывая намеченную жертву с двух сторон.

– Ехали мы, ехали – и приехали, – пробормотал Толян, присев на колено и вскидывая винтовку.

Он успел выстрелить четыре раза, но попал только два. Оказалось, что бегущий на тебя волк – это очень неудобная мишень.

Самого быстрого перехватил Байкал, второго тоже, следующему Толян загнал в пасть ствол и перевернулся через спину в заросли. Прикрывшись левой рукой от зубов, ударил ножом, почувствовал, как проломились под зубами зверя кости предплечья, и понял – конец. Он ещё раз успел ткнуть куда-то ножом, но шею пронзила острая боль.

«Как странно видеть себя со стороны», – думал он, наблюдая откуда-то сверху, как волки разрывают его тело. Вот один матёрый подтащил волчице бедро, но она лишь равнодушно скользнула по добыче взглядом и отвернулась. Другой принёс голову. Волчица опасливо зарычала, отступила назад, повернулась и ровным шагом побежала прочь.

«Фу, черт, приснится же такое», – Толян сел на лежаке, торопливо нашарил в темноте спички, запалил фитиль лампы. Некоторое время сидел, обдумывая сон. Что там Валюшка толковала про подсознание? Дескать, оно может предсказать. Сунул ноги в тапочки – валенки без голенищ – всё ещё опасливо озираясь, вышел из зимовья, тихо окликнул:

– Байгхал.

Рядом из снега, зевая и потягиваясь, поднялся кобель.

– Ну и слава Богу… А ведь, вполне могло быть, а, Байгхал, мы же видели вчера следы двух семей.

Одеваясь, он не нашёл свой армейский ремень с бляхой – талисманом. То ли около сохатых оставил, то ли дорогой потерял. «Ладно, найду, – успокаивал себя. – Ночью порошки не было».

Эх, купить бы спутниковый телефон, и на фиг бы вчера в зимовье тащиться. Полёживали бы сейчас у костра и печёнку жрали. Это сколько же за телефон зверушек надо завалить, по госрасценкам-то?

Рассуждая так, Толян скользил по колее. Подходя к тому месту, где во сне разыгралась трагедия, он увидел, что Байкал насторожился. «Черт, а если подсознание не врёт?» – мелькнула мысль, и холодная капелька пота скатилась меж лопаток.

Взглянул вдоль пологой стрелки, ожидая увидеть серые тени, но там лишь стояли реденько сосны. Из-за горы выкатилось солнце и в его лучах впереди что-то блеснуло. «Иней так не блестит», – подумал Толян, и сердце сжалось от неприятной догадки, которую никак не хотелось допускать до своего сознания.

Он дошел до одинокой берёзки, снял с ветки свой ремень, увидел на бляхе свежие отметины и в изнеможении опустился на колени. Стало вдруг безмерно обидно за свою неудачную судьбу. Из глаз покатились слёзы, в такт рыданию затряслись плечи, и сквозь зубной скрежет глухо вырвалось:

– Прости меня, Валюнька, прости…

Прошло немало времени, прежде чем он успокоился. Поднялся, еще раз прочитал свежую витиеватую надпись на бляхе: «Толя, бодже попущает трижды».

– Ну вот, Байгхал, мне опять напоминают, что я неосторожен. Следующий раз будет последним. Ну и ладно, чё ж чужую жизнь заживать.

Он умыл снегом лицо, подставил тянущему снизовья хиузу, досушил  разгоряченными ладонями, проговорил:

– Идём, что ли, – и деланно бодро пропел. – Не все ещё мы мили отшагали…

С Валюшкой они дружили в школе. По возрасту она была на год младше, но, наверное, на тысячи лет старше своей врождённой мудростью и тёплой добротой. Весной, в конце шестого класса их застукали, когда они, оголившись, разглядывали и щупали друг друга. Толика после этого отправили в ссылку к старшему брату. Какое-то время они ещё переписывались окольными путями. Потом Толик встретил Ольгу с Валиными глазами, и постепенно переписка замерла. Потом армия, Чечня, последний бой.

Говорят, тот бой длился около получаса, а он только помнит разодранные внутренности живота да враз омертвевшие руки и ноги. Потом тёплая ладонь на лбу и тихий голос: «Спокойно, Толя, всё хорошо». Он узнал бы этот голос из тысяч, рванулся к нему…

Толян выжил один из всей роты. Осколок разорвал мышцы живота, не затронув жизненно важных органов. В госпиталь к нему три раза наведывался особист, нудно талдычил:

– Странно всё же, всех добили, а тебя не тронули. И кто был тот солдат, которого вертолётчики видели около тебя?

– Да какой солдат, я же говорю – санитарка, Валя Корина, наверное, с соседней части. Здесь нет, я спрашивал. Мы с ней земляки.

– Брось, Павлов, Валентина Корина утонула, когда ей было шестнадцать лет, ещё за год до твоего призыва.

– Что ты мелешь, капитан!

– Сядь! Итак…

Второй раз дело было зимой. Он спешил на автобус, раскатился на скользких подошвах, запнулся за бордюр и упал прямо под колёса грузовика.

После этого случая они целую неделю прожили в далёком зимовье, вспоминая своё детство. Валюшка пыталась его чему-то научить, но он не слушал, наслаждаясь одним её присутствием.

– Учти, Толя, я смогу тебе помочь ещё один раз и всё. Мард предупредил меня.

– Ну и что, тогда я всё время буду рядом с тобой.

Она отвела взгляд, прошептала в отчаянии:

– Ты не понимаешь. Не сможем мы всегда быть рядом.

– Он что, этот Морд… или Мард, как правильно?

– Без разницы.  ДраммарД – Всесильный, ДромморД – Вездесущий.

– Значит, Вездесущий и Всесильный…

– Всесильным он просит себя не называть, потому что… Ой, ладно, что мы про него.

– А большой у него гарем?

– Не знаю. Про него мало что известно. А если он захочет, то вообще всё забудем. Поэтому, ты о нём не должен не только говорить, но даже и думать.

– Да на хрен он мне нужен, думать про него. Но если встречу – не промажу.

– Дурак ты.

Толян растянул рот в блаженной улыбке:

– Да, дурак. И рад этому. Разве умным-то ты меня любила бы? У вас там умников-то пруд пруди… Ну я, конечно, не заблуждаюсь… Ты, конечно, не столько меня любишь, сколько своё прошлое, земное…

И вот теперь не повезло в третий раз. А может, Валюха права, и, надеясь на неё, он стал менее осторожен, потерял страх смерти? Да вроде нет. Ведь он прекрасно понимает, что как раз ему-то «вечная жизнь» и не светит. Эта «морда», наверное, ждёт не дождётся, когда он проколется в последний раз.

Так, спокойно, в чём он вчера ошибся? Первое: увидев следы второй стаи, не задался вопросом – зачем они зашли на чужую территорию. Забыл про гон. Второе: понадеялся на извечный страх волка перед человеком и слишком с ними сблизился. Надо было сразу запалить ерник, а ещё лучше выцелить волчицу. А что там старики рассказывают? Не богаты что-то их рассказы. Вот! Отсутствие информации. Как там говорила Валюха: «Владеющий информацией – владеет миром». Ишь ты, миром. Тут бы собой овладеть. Вон баба Нюра, соседка, как политиков костерит: «Сосунки, членом своим владеть не научились, а туда же – во власть лезут». Да-а, власть – это серьёзно. А жизнь какой-то шутейной получается. И всё же технику безопасности на рабочем месте знать надо. «Техника безопасности написана кровью». Спасибо, Василич, за афоризм, но вдолбить его в мою голову у тебя не получилось. Что ещё? Сама схватка. Металлические нарукавники, на шею ошейник с шипами… Тогда уж полный комплект рыцарских доспехов. Картинка! А оружие? Для ближнего боя. Эх, какая у него была кукушка. Особист забрал. Чтоб у него член на лбу вырос… Вчера бы серых всех штабелем выложил.

Стрелял Толян хорошо. Ещё в детстве с друзьями состязались в стрельбе из тозовки. Коронка была – попасть в спичечный коробок с одной руки. Однажды так заигрались в ковбоев, что Толян Попу ногу прострелил…

В свои двадцать восемь Толян понял, что вехами в жизни стоят потери. Из десяти – двенадцати нормальных пацанов, с которыми пересеклась его жизнь, схоронил уже пятерых.

Толя + Валя=

Весна буйством запахов и чувств свалилась неожиданно. Заголосили птицы, заворковали подо мхом ручьи. Пробуждая высшие древние силы, в воздухе волнами катились запахи талой воды.

Валюшка ждала. Добела выскоблен стол. На нём блины, сметана, квашеная капуста с картошкой, мясо в сиропе…

Толян долго не выпускал её из объятий, зацеловал до изнеможения.

Когда сели к столу, он заметил, что и старая надпись на наличнике сияет свежими резами. Толя + Валя=. Продолжения так и не было. То ли и она тоже не могла понять, что же дает их сумма, то ли просто не успела.

Надпись эту он вырезал несколько лет назад, сразу как они с дедом Еврасием поставили зимовье. Он тогда засомневался, что же вырезать после знака равенства. Любовь как инстинкт, влечение полов – осталась где-то далеко. Теперь хотелось чего-то более разумного и серьёзного.

Он вздохнул, критично оглядел убранство, спросил:

– Всё искусственное?

– Нет, что ты. Я в деревню заскочила. Только мясо здесь у тебя взяла, размочила по старинному рецепту.

– Не засветилась в деревне-то на своём фаэтоне?

– Фаэдоне. Забыл азбуку? Т – близкий, Д – далекий, Ф – легкий, В – тяжёлый. Лодка …

– Ой, всё, всё… Хорош. Я то я скоро на вашем тарабарском заговорю. Наливай чай. Соловья баснями не кормят.

– Ой, ты, мой соловушка, – она чмокнула его в щеку. – А я вина принесла. Ты же мечтал хорошего вина попробовать. Всё для тебя, цени.

– Да уж, была бы земная – цены бы не было. А как вспомню, что через день-два опять исчезнешь неизвестно насколько, так всё и опускается.

– Опускается, это плохо. Будем исправлять. Там, кстати, банька топится, так что сильно не наедайся.

Она поставила на стол кувшин в оплётке, свернула серебряную печать, налила вино в берестяные кружки:

– Пей. Представь, что мы семья.

– Ага, всегда так живем, и дети – семеро по лавкам.

С Валиного лица медленно сползли весёлость и лёгкость. Она прислонила голову к брёвнам сруба, прошептала:

– Какой же ты подлец. Такой праздник испортил.

– Я был у твоей матери.

– Я знаю.

– Тебе к ней хочется?

– Не береди душу, гад!

– Прости. Я думал этот твой надсмотрщик подчищает твою память.

– Может быть, и подчищает. Иначе я бы этого не выдержала… Ты пить будешь? Специально для тебя тащила. Триста лет выдержки.

– Ну триста-то точно искусственное. Ладно, наливай. Не пропадать же добру… За тебя. Чтоб была счастливой. Со мной или с ним – неважно… Как бы я хотел быть на его месте, чтобы дарить тебе все блага мира!

Валентина улыбнулась:

– Он однажды сказал мне почти в точности такие же слова, но он завидовал тебе.

– Мне?!

–Да. Потому, что мне-то нужен этот мир, земной, и ты, как существенная его часть. Ну а насчёт «семеро по лавкам» — не всё так трагично. Второй-то твой, может покажу когда.

– Лучше не надо. Что мне эти смотрины. Семья – не зоопарк.

– Толя, смотри на вещи проще. Вы тут слишком формально понимаете семью. Хорошо, когда любовь, секс и совместное хозяйствование совпадают в пространстве и времени. Но так бывает очень редко. И если не совпало, то не надо делать из этого трагедию. Семья определяется детьми. Есть они, значит и семья есть. Вместе все живут или порознь – это уже не важно.

– Хе. А если у меня, вдруг, несколько детей и все у разных женщин?

– Не важно. Значит, будет большая семья и малые семьи… «Жизнь должна быть максимально разнообразной», – как говорит царица Тиамат из рода Тайммйат, извечная противница Мардука.

– Угу. «Жизнь состоит из гармонии противоречий». Видишь, я запоминаю твои афоризмы.

– Если бы ты все их запомнил. Вот дядя Рене говорит: «Между красивой сказкой и страшной драмой лежит огромная пропасть, но вся она вмещается в одно слово – диалектика».

– Красиво сказано, но так же непонятно, как и вся философия… А кто этот…

– Рэне де Кортес? Это француз, математик. Мардн его уважает.

– Бр-р. Ты специально запутываешь? То Мард, то Мордор, то Мардн.

– Звуком эН (скрытый, внутренний) заменяют вторую половину священного слова…

– Хорош, хорош. Мне это ни к чему. Свой бы язык выучить.  А эта Морда там что – новое оружие изобретает?

– Не знаю, что он изобретает, а нам с тобой язык надо попридержать.

– Он нас подслушивает?

– Да он-то подслушает, не страшно, работа такая. А вот Земля имеет общее информационное поле, в котором образные картинки при эмоциональном всплеске усиливаются и могут быть расшифрованы другими людьми. А им-то этого знать не положено, – Валюшка вдруг сжала виски ладонями, тихо сказала: – Прости, я выйду.

Толян пожал плечами, снова наполнил кружки, ждал, вдруг всё понял, выскочил из зимовья, ещё на что-то надеясь, пробежался вокруг, громко закричал:

– А-а-а! Морда! Хуева! Я убью тебя!

Из-за кустов появилась чья-то фигура. Байкал с рыком рванулся навстречу, но незнакомец выбросил вперед руку и кобель, настороженно оглядываясь, отошёл в сторону. Незнакомец оказался молодым парнем примерно толяновых лет. Остановившись метрах в пяти, он сказал:

– Ну, убивай.

– Ты кто?

– А ты не догадываешься?

– Что тебе надо?

– Мне? Ничего. Ты же хотел меня убить. Люблю исполнять волю землян.

– Верни мне Валюньку и обойдемся без крови.

– Увы. Я и так слишком многое ей прощал.  Но сегодня вы слишком расслабились.

– А что мы такого сказали?

– Общий фон разговора стал неприемлем. Она же предупреждала, что обо мне даже думать нельзя.

– И…когда я теперь её увижу?

– Никогда.

– Погоди, погоди. Можно же ещё всё исправить. Хочешь, я пообещаю… поклянусь жизнью, что вообще о тебе забуду.

– Лучше забудь о ней.

– Ты шутишь?

Толян растерянно оглянулся по сторонам, поднял глаза к небу, опустил в землю. Рука скользнула к поясу, но ножа не было. Мард поднял руки за спину и в них появились два длинных ножа. Кинул один Толяну:

– Взгляни, как тебе?

Толян не успел поймать, медленно поднял с земли клинок, услышал:

– Ну, готов? – посмотрел на противника. Увидел усталый, но холодный самоуверенный взгляд. Глубоко вздохнул, и вдруг почувствовал, как жилы наполняет жгучая ненависть. Приложил сталь к губам, прошептал:

– Помоги мне, боже! Или я, или он.

Но силы были неравны. Мард играючи отбивал все выпады, игнорировал финты, словно  приведение уходил от разящих ударов. Толян начал вспоминать запрещённые приёмы, и вдруг увидел, что Мард стоит без ножа. Обрадовался, сделал шаг вперёд, но навалившая слабость заставила склонить голову, и затуманившийся взгляд успел увидеть напротив сердца, словно приклеенную к груди рукоятку.

Очнулся он вскоре. Боль в груди заставила схватиться за сердце, услышал:

– Не боись, сердце цело, а с мышц боль я убирать не стал. Это будет тебе напоминанием о том, что ты обычный смертный, и не тебе бросать вызов богам.

Толян скривился, произнёс:

– А ты бог?

– В некотором смысле. Вы здесь как-то странно определяете значение этого слова. Для вас Бог – это одновременно и некая высшая сила и, в то же время, слуга на побегушках. Ладно, ещё хоть не приказываете, а просите. Пока просите. Да и то не из уважения, а из страха перед ним.

– Ну ты-то на просьбы не очень откликаешься.

– Да, уж. Вам только раз откликнись – замучишься обслуживать. Дай еды, дай здоровья, дай любви, дай счастья… Тебе сейчас ничего не хочется?

– Да пошёл ты в пизду.

– Ах, какие мы грубые. А вот скажи, допустим, ты знал бы, что я бог, ты также хотел бы меня убить? Представь – убить Бога. А вдруг он и вправду оказался бы смертным? И — всё. Мир без Бога! Как это тебе?

– К счастью Бог бессмертен, а ты не бог.

– Оба утверждения спорны. По крайне мере, до тех пор,  пока вы не решите какими функциями он должен обладать… э-э… владеть, и какими качествами обладать.

– А ты для себя это решил?

– А мне зачем? Мне от него ничего не надо.

– Не говори – гоп…

– Ого, ты ещё пытаешься меня на путь истинный наставить. Ты понимаешь: кто я, а кто ты? Скромнее надо быть. Земная жизнь скромнее. Слушай, я хочу выпить, неси, что вы там не допили.

– Это не тебе предназначалось.

– Ну, спирт тащи.

– А спирт у меня для дела. Катись к себе да и лыкай там свои гва-да-лихвиры. А я уж скромненько, как ты советуешь, по-земному.

– Ладно, не бухти. У нас и причина есть – твоё четвёрное оживление.

– Что же ты слово не держишь?

– Кого я убиваю, всех оживляю. Ну, а если сам варежку раззявишь – то уж не обессудь, на Земле отжил, а на небе ты мне не нужен.

– Ну, ещё бы, я ж не физик и не химик.

– Да не в этом дело. Слишком ты своенравный, а в человеке главное – послушание. Этим он от зверей отличается. «Хорошо управлять может только тот, кто умеет подчиняться». За это я ценю людей… Ну, а специалисты – это, конечно, важно, но… у меня достаточно времени, чтобы вылепить любого спеца.

– Но все же исключения бывают.

– Для хороших девочек.

– А мальчиков ещё не пробовал? Роль Нерона тебе бы подошла.

– Ты себя предлагаешь? А это идея, я подумаю.

Сколько было в жизни такого ничего не значащего базара, и всё превращалось в шутку. Но этот случай был другим.

Толян как сидел, так и крутнулся. Все обиды и вся ненависть вместились в этот удар. Пятка смачно ткнулась в скулу Марда. Достал! Всё нутро его ликовало. Достал! Отомстил! За всё! За всё!

Он стоял над поверженным врагом, и сердце било барабанную дробь победы. Вспомнил: врага надо добивать. Схватил нож, взмахнул. Но рука не смогла опуститься. Он смотрел на тонко бьющуюся жилку на горле, напоминавшую, что перед ним жизнь. Пусть чужая, может быть, искусственная, но жизнь.

Толян тяжело опустился на  землю,  воткнул рядом нож.

Мард заворочался, простонал, сел, обхватив голову руками, хрипло засмеялся:

– Здорово! Вот это удар. Знал, что хорошо стреляешь, так на то и охотник, но чтобы ногами драться…

– Ну, это особенности местной охоты. Живёшь за Байкалом – не щёлкай хлебалом. В смысле: следи за базаром.

Мард погладил голову, быстро приходя в себя, увидел около Толяна нож, насмешливо спросил:

– А что не добил? Кишка тонка? Так вроде не впервой кровь пускать. В Чечне четверых завалил… И ещё пятого.

Толян вздрогнул, а Мард продолжал:

– Был бы особист служака и тебя бы к стенке поставил.

ДромморД – значит Вездесущий

Они тогда зачищали школу. Толян кивнул сержанту Курмалю, прося прикрыть, и нырнул в полуподвал. Сначала стреляли через дверь, потом один дергал её на себя, а второй очередью проводил по углам. Курмаль дернул следующую дверь, Толян прыгнул внутрь… и медленно опустил ствол. У дальней стены сгрудилась группа ребятишек. Заглянул сержант, сразу оценил обстановку, прохрипел:

– Мочи, их нахуй.

Толян увидел, как дернулись тела, расцветая тёмными пятнами на белых рубашках. Он совсем не хотел убивать сержанта. Ствол сам дернулся в его сторону и плюнул смертью.

Особист тогда сам подвёл Толяна к мысли о спрятавшемся за детьми бандите, убившем детей и сержанта, и дело тихо прикрыли.

А чрез пару дней у него попросил прикурить Витька, друг убитого. Глубоко затянувшись, тихо спросил:

– Побоялся, что мальчики кровавые приходить будут? – Толян вздрогнул, отвёл взгляд, а Витька продолжал. – Руки о тебя, слюнтяя, марать неохота, но вопрос открытый.

– Считаешь, что он был прав?

– Тебя никто не уполномочивал печься о чужой душе.

– А чужие жизни?

– Вот именно. Чужие! Ты предал всех пацанов, которых здесь покоцали эти чурки.

– Зато я не предал себя, да и пацанов, надеюсь, не всех.

– Добро. Теперь руки у меня развязаны. Понял?

Толян молча кивнул. Он слишком устал. В конце концов, какая разница кто, свой или чужой.

Толян принёс спирт, кружки, налил себе. Выпил, запил капустным сиропом и подвинул бутылку пришельцу:

– Самообслуживание. Я твоей дозы не знаю.

– Мои дозы такие же… И вообще, я почти такой же землянин как и ты. Я же здесь уже больше тридцати тысяч лет.

– Тысяч?! А-а… И насколько же ты искусственный?

– Понятия не имею. Всё как-то перемешалось.

– И откуда к нам? С Тау Кита?

– Нет. Совсем рядышком. Можно сказать, местный. У нас с вами общая система из двух звёзд. ДрайарД – СоллоС по-вашему. Ваша звезда обращается вокруг нашей с периодом около двадцати пяти тысяч лет, и когда сближаются, то происходят некоторые неприятности. Звезда наша потухшая, и потому её трудно увидеть, хотя вам она известна.

–   Но вы оказались более продвинуты.

– Наверное, потому, что у нас чаще катастрофы происходят. Ведь наша и ваша жизнь возникла именно в результате катастроф. И, насколько мне известно, других цивилизаций в обозримом космосе не наблюдается. Таких связок мало в нашей галактике.

– Вроде катастрофы всегда уничтожали жизнь, а не порождали.

– Уничтожали, но не полностью. То, что оставалось, стремилось приспособиться к новым условиям. Это закон как живой, так и неживой природы: всё новое рождается в противоречиях. Да ты не вникай в это. Давай ещё по граммульке.

Они глухо ткнули берестяными кружками, выпили.

– Мда-а, – пробормотал Толян. – Век живи, век учись. А помрёшь дураком.

– Говорят, сначала надо стать мудрым, а уж потом грамматишку осваивать.

– Знать бы только, что оно такое – мудрость. Ты знаешь, что это такое?

–Знать – это сейчас практически невозможно. Надо просто договориться, что этим словом называть. Раньше-то так называли человека похожего в познании и понимании мира на меня, и ныне в большинстве языков слово «мудрый» происходит от одного из моих имен: ДраммарД – РдуммудР – переделано от бога весны Траммарта: английское wise – от SaiwiaS – ШиввиШ, т.е. боги Шива и Вишну и т.д… А вообще-то ваши философы там, у меня, договорились до того, что мудрость недостижима.

– Совсем-совсем?

– Да. Один вывел аксиому о том, что, чем больше ошибок человек совершает, тем он более мудр. А второй доказал, что множество ошибок ведут неминуемо к смерти, а значит – мудр тот, кто мертв.

– Хе-хе. Недаром философия мне никогда не нравилась. Как, впрочем, и все другие науки. Только природу загадили. У вас так же?

– Не знаю. Мне не докладывают.

– Мда-а. А по космосу вы как передвигаетесь?

– А зачем по нему передвигаться? Два параллоидных кодировочных луча встречаются в заданной точке и синтезируют из подручного материала всё, что душа пожелает.

– Ни хрена себе. Это насколько же вы нас опередили?

– А это от времени не зависит. Нас можно догнать за сто-двести лет. Если я мешать не буду. Правда, вы очень упёртые и мешать становится всё труднее.

– А у тебя на Земле свой интерес?

– Для чего же я бы здесь ошавался? Нам надо, чтобы земляне послушно выполняли волю ардиан. Помогали накапливать энергию, создавали в космосе силовые установки, изучали взаимодействие информационных объектов. Поверь, это в ваших же интересах. По ряду причин нам не выгодно разрушать Землю и даже уничтожать на ней жизнь. Но мы должны иметь гарантии того, что однажды ваша цивилизация не захочет уничтожить нашу. А захотеть вы это можете, потому что согласно расчётам в следующий раз наши планеты пройдут в опасной близости. И если не помогут искусственные магнитные поля, то, возможно, одну из планет придётся уничтожить. Рисковать мы не можем, так как уже были три столкновения: два у нас и одно у вас. Слышал про пояс астероидов? Это остатки двух планет. Наша была очень большая и шла от Солнца, потому остальная их масса ушла к наружным орбитам. Кстати, на обеих была жизнь, а на нашей разумная.

–  Понятненько. А много вас сейчас на Земле таких вот, как ты?

– Да можно сказать, я один остался.  Мы создавали у вас несколько яселек, и в космосе, и на планетах. Некоторые при развитии ушли вглубь планет, и мы потеряли с ними связь. А в космосе при последнем сближении осталась только одна, и из шестнадцати зародившихся в ней выжил только я.

– О, какой же я кретин! Ну, почему я… э-э… Ну, да ладно. Давай выпьем.

– Давай. Жалеешь, что меня не добил?

– Ну, что ты, нет, конечно. Чё мне жалко, живи.

Мард расхохотался, подопнул ему нож:

– Возьми, прирежь меня, и навсегда прославишься как спаситель планеты Земля. Учти, таких героев здесь не было уже две тысячи лет.

– А раньше, значит, были? И почему же они тебя не победили?

– Во! Начинаешь соображать. Потому, что я бессмертный.

– Ну-у, говорят, всё относительно. В детстве мне читали сказку про одного бессмертного, а всего-то надо было иголочку сломать.

– Ха-ха. Так это про меня и есть. Иголочка – это антенна.  РэйллйэР – на вашем жреческом языке. Много мне ваши богатыри и витязи кровушки попортили. Да только главная-то игла в космосе хранится, и к ней я вас не подпущу. В космосе-то сила ваших богов слабее, чем на Земле.

– Занятно… Кстати, а что это ты сегодня разоткровенничался? То даже думать запрещал.

– А ничего страшного. Сейчас мы под колпаком, а перед уходом я всё сотру из твоей памяти. Встретились мы с тобой случайно… почти случайно, а больше не встретимся.

– Ах, вот как! Ну и катись нахуй в свои ясли. Какого хера распинаешься тут передо мной? Некому душу излить? Я тебе не поп, грехи не отпускаю.

– Ладно, не бычай. Я просто по-честному тебя предупредил.

– Да нахуй мне твои предупреждения и басни твои. Жил без тебя и ещё проживу.

– Не скажи… Та-ак, а что у нас всё закончилось? Тогда теперь моя очередь угощать.

Через несколько секунд между ними возник голубоватый шар и вскоре исчез. На его месте стоял небольшой дубовый бочонок и закусочная снедь. Мард пьяно качнулся, приглашающе взмахнул рукой, подставил миниатюрные рюмочки, переливающиеся искристым, слегка голубоватым цветом.

– Вот, алмазные. Ром из таких надо пить. Бриллиантовая огранка. Красиво? Чёрт, кажется, я опьянел. А пьянеть мне нельзя, потому что мы ещё не решили самый главный вопрос, – он выхлебнул рюмочку, продолжил. – А главный вопрос – это Велка. Ты должен её отпустить.

– Валюху? Не понял. Это кто же из нас держит её?

– Я, конечно, мог бы вам обоим «мозги промыть», но пойми: не люблю я девок с промытыми мозгами. Нет в них какой-то земной изюминки. И вообще, я хочу быть похожим на вас, и чтобы всё было по-земному, естественно.

– И отказаться от любимой – это естественно.

– Любовь вечной не бывает, ты её любишь, потому что редко видишь. А жил бы с ней постоянно, давно бы начал налево бегать. «Это ж закон эволюции: смена партнёра ведёт к разнообразию, а разнообразие повышает приспособляемость вида. Эти законы установил Бог и не нам их нарушать. В любовном треугольнике один должен пожертвовать своей любовью.

– Вот ты и пожертвуй.

– Тяжело с тобой разговаривать. Пожертвовать собой должен слабый, а я сильнее.

– Сильнее тот, кто сильнее любит.

– Значит, ты считаешь себя сильным и сможешь со мной бороться?

Толян понимал, что сейчас решается нечто более важное, чем его жизнь. Но кто же по пьяни решает такие вопросы. Может, этот Мард его специально спаивает? Вслух сказал:

– А ты знаешь, есть ещё естественный вариант: пусть она сама выберет.

– Она не сможет. Тебя она, может быть, и сильнее любит, но мне она обязана тем, что может с тобой видеться.

– Мда-а, ситуация… А ты её любишь?

– А чего бы я тут перед тобой распинался?

– Но как же, любишь – а хочешь сделать несчастной. Если я уйду, то она до скончания века меня любить будет. И будет несчастной. По твоей эволюционной теории ты наоборот должен дать нам подольше пожить вместе, чтобы разлюбить друг друга.

– Во, фигу тебе, – Мард показал Толяну кукиш, и наливая себе очередную рюмку, добавил. – Она мне сейчас нужна. А потом… Ещё неизвестно, что там будет, потом.

– Тогда вариантов нет. Хотя… Может пока оставить всё как есть? А потом, глядишь, само и разрулится.

– Как это само?

– Ну, тебе понять трудно. Ты свою судьбу сам вершишь. А наша судьба – девка своенравная.

– Поживём – увидим? Ну, что ж, может быть, ты и прав. Ну, давай, – он поднял рюмку. – За то, чтоб судьба к вам была благосклонна. А со своей я сам договорюсь… Люблю я вас, землян, а вроде должен был бы… наоборот…

– А своих-то, как их?

– Как называть? Понятия не имею. Их сигналы на ваши передать невозможно. Вы их просто не услышите. Но ваши называют их ардианами. Я о них вообще мало знаю, хотя они и качают свою инфу, но я не чувствую её своей. Меня создали по матрице одного гениального физика, как говорится – по образу и подобию, и его жизнь я хорошо помню. Хотя земную всё же знаю лучше. Но раз уж они меня породили, то долг обязывает… Правда, я не оправдал их надежд… Ты знаешь, почему я один-то выжил? Не знаешь…

– И почему?

– Да потому, что я был самый глупый. Ну, там, ай кью не дотягивал, к точным наукам рвения не проявлял. Короче, когда надо было идти на Землю, то закидывали меня. Мои братья даже когда узнали, что земляне называют меня ДраккарД – покоряющий, стали звать меня драк – дурак… Но потом, вдруг, обнаружилось, что из всех выживших самое крепкое здоровье у меня. А те начали чахнуть, и их пришлось несколько раз воссоздавать заново, так что, в конце концов, они превратились в обыкновенных роботов. Тогда никто не понимал в чём дело, а теперь-то я знаю. Оказывается, у каждой планеты есть собственное защитное поле. Типа свой иммунитет, отторгающий чужую жизнь. Меня планета ваша приняла, потому что во время этих своих командировок я пережил столько… Короче, мой эмоциональный фон стал похож на фон землян. Я, когда в первый раз сюда попал, меня акулы растерзали. Мои братья не стали убирать мне болевую память, чтобы я боялся и был осторожен… До сих пор эта боль сидит во мне…

– А нафиг ты в море полез.

– Да мы же… ардиане-то там, у себя, в жидкой среде живут, вот и думали, что у вас морская цивилизация более перспективна… Они там похожи на осьминогов, только ноги наши… ихние… тонкие и длинные, и приспособлены для информационного контакта, а не для захвата добычи… А энергию мы вообще берём от излучений, как ваши растения.

– Ни хрена себе. Дык… ты любой вид можешь принять?

– О-о, соображаешь. Уваж-жаю…Да, я могу принять любой образ. Тело же моё не путешествует. Синтез на месте по кодировочному лучу. На самом деле, я сейчас там, в Диполе, в своём аквариуме.

– Офигеть… Не-е, всё, хорош. У меня от тебя точно крыша поедет… Давай, за твоё здоровье. Живи долго и счастливо, и почаще спускайся на нашу грешную. Хорошим людям мы всегда рады… Не с пустыми руками, конечно…

– Давай. Уваж-жаю… А ты знаешь, я, наверное, не буду чистить твою память. Живи. От поля я тебя малёхо экранирую, а язык… ты же не болтун, обо мне трепаться не будешь.

– Обижаешь. Что я враг себе, чалиться потом на псишке.

– И добре… Может, мы с тобой провернём тут одно дельце.

– Да, запросто. Чё, банк на уши поставить? Только без мокрухи, предупреждаю.

– Да нафиг мне твой банк. Я сам что хошь напечатаю и золотом могу все ваши дороги покрыть… Но нельзя… Здесь всё должно идти максимально естественно. Мне нужны умелые и сильные спецы, а такие вырастают только в трудностях.

– Ес-тес-твен-но… Поду-маешь… Не, а правда, накатай мне с мешочек… Ну, там, разными купюрами.

– Ага, счас. Кукиш тебе с маслом.

– А чё такого-то, трудно, что ли? Мы ж теперь с тобой… того… кореша.

– Вот тебе! – Мард пьяно вытянул вперёд кукиш, чуть не ткнул в лицо Толяна. – Не положено! Понял? Как я сказал, так и будет.

– Ах, ах… Не положено. Кем не положено-то, кто тебе запретит? Да не тычь ты, нахуй, своей фигой! А то я так ткну – мало не покажется.

– Чего ты ткнёшь-то… Ты! Да я тебя одним мизинцем.

Толян опрокинул бочонок, ухватил Марда за шею, и они покатились по земле.

Нюта — Лунная Саламандра

Этот молодой охотник Толян был для Нюты, пожалуй, самой верной ниточкой, ведущей к Марду. Самой верно потому, что на этом пути Мард не ожидает подвоха. Довольно заурядный охотник и старая волчица, никогда не претендовавшая в стае на особую роль – это не те фигуры, на которых стоит обращать внимание. Тем более, когда проверку ведёшь не сам, а многочисленные помощники.

Конечно, Нюта до предела увеличила волчице сознательную память, но сделала это без увеличения мозга. Увы, даже такое усиление сознания ослабило здоровье волчицы, и уже в который раз щенки рождались слабыми. Хотя, с другой стороны, это оказалось и полезным, подталкивая её на поиски более сильных самцов, из отдаленных семей. Во всяком случае за последнюю жизнь, длящуюся почти двадцать лет, она родила четырёх довольно жизнеспособных волчат.

Основные приёмы Марда Нюта изучила ещё в те далёкие времена, когда их племя жило в приповерхностных водах. Индивидуальные биодатчики – антенны он помещал в пяточной кости своих избранных, что делало их практически неуязвимыми. А животным он их вживлял в область крестцовых позвонков. А так как там находился мощный ганглий, то иногда это приводило к структурным изменениям закреплённым генетически.

Именно по этой причине Нюта разместила свою память тоже в крестце волчицы, замаскировав её под такую креативную мутацию. Причем это был самый минимальный объем памяти, необходимый для обнаружения биополевых изменений без включения дистанционной связи.

Двадцать лет для волчицы было пределом и пора уже подумать о перерождении. Жаль, что не в полном объёме. Ведь, если Мард догадается, то внедрит волчице нужную ему память, что для Нюты смертельно опасно. Её и без того спасает, наверное, лишь надеянность Вездесущего на своих помощников. Правда, в последнее время Мард старается внушить окружающим, что он вполне миролюбив, но за прошедшие тысячелетия она хорошо выучила его коварный характер.

По иронии судьбы и имя Валя могло происходить от древнего племени СкловволкС, жившего когда-то бок о бок с Туннутами, но не желавшими уходить под землю. И соперницы Нюты в юности были, в основном, из волксов, и вот теперь это имя снова настигло её.

Вся юность Нюты прошла среди красных волоковых собак, разведением и обучением которых занимались волксы, ягны, псхины и др. северные племена. Она, даже, около трёх лет жила в дикой стае, помогая в отборе сильных, но добродушных зверей. Тогда ещё между Мардом и людьми произошёл очередной конфликт. Ухаживая за Ютой, Мард предложил людям жить в стае в образе собак, а не людей. Он даже сделал несколько проб. Но людям подобное облегчение было не нужно, ведь они приучали хищников, что человек – существо неприкосновенное, значит, звери должны видеть его именно в своём образе.

У землян никогда бы не возникла обида на старцев и жрецов, а пришелец обиделся. Распри чуть не дошли до открытой войны, и только Мата, сестра Нюты, успокоила тогда Марда, а точнее отвлекла своими рыданиями.

Всё же странно, как на мужиков действуют слёзы женщин, превращая их в безвольных существ. Сама Нюта плакала редко. Родившись слабенькой, выросла она сильной и жёсткой – вся в мать Нанну – и только неразделённая любовь делала её временами безвольной и слабой.

Современных людей она не понимала и даже ни с кем не пыталась сдружиться. Впрочем, за последнюю тысячу лет она, следуя запрету старших, ни разу не принимала облик вышних людей. Ведь Вездесущий вполне мог воспользоваться ём, чтобы проникнуть на глубину.

Нюта и сама не понимала, чего в ней больше, любви к Марду или ненависти. Уже не раз она готова была открыться ему, но с молоком матери ею было впитано: Мард – это опасно!

После удачной облавы на охотника Нюта вдруг поняла, что перегнула палку. За многие века этого противоборства её подсознание научилось предчувствовать опасность, задолго до её проявления. Надо было срочно уходить домой. Ситуацию осложнило то, что опасность исходила с двух сторон: от Марда и из-под земли. Предельное напряжение пород она почувствовала ещё вчера, но на поверхности землетрясения били не опасны. Теперь же опасность становилась реальной. Ей требуется два часа, чтобы дойти до волчьего логовища, не менее двух часов спуска под землю до Саламандры и не менее пяти – чтобы по подземным лазам добраться до летающего скута, ну, ещё пару часов на уход из опасной зоны. А по её прикидкам, землетрясение, с поземным извержением лавы, должно произойти часов через пять.

Конечно, умереть Нюта не боялась. Она сейчас была всего лишь клон – 4 в волчице и клон – 3 в Саламандре, а клоны смерти не боятся. Жаль было наработанной информации. Больше года она находилась на поверхности и немало узнала о Марде, охотнике и их девчонке Вальсе. Если это уничтожить, то Нюта – первая, оставшаяся дома, возможно никогда не узнает ни то, где хранится в анабиозе тело земной Вальсы, ни то, какой переход она использует для связи с Мардом и ещё многое другое.  Если это уничтожить, то Нюта – первая всё начнет сначала, а может и вообще разочаруется и решит, что этот путь бесперспективен…

А тут ещё волчица заупрямилась…

Душевное равновесие волчицы, так коварно подставленной Нютой, было нарушено. Она всегда знала, что человек силён и опасен, и трогать его нельзя. Тем более, человека, которого она хорошо узнала и даже привыкла к нему. Их пути часто пересекались на этом участке, но они уважали свободу и достоинство друг друга. Заигралась. Рядом оказалось несколько самцов, но при всех своих претензиях они были слишком вялы. В них не было того дерзостного огня, который бодрит кровь и делает будущее потомство сильным и здоровым. И тогда она решилась на эту облаву. Увы, ожидаемого не произошло. Конечно, кобельки, кровь свою взбодрили, но в ней самой вдруг что-то сломалось, появилось новое чувство – брезгливость к жизни. Будь она помоложе, это нарушение табу и пережила бы, наверное, легче. Но в её годы – когда больше уже размышляешь о жизни, а не наслаждаешься ей, в эти годы нарушение вечных запретов выбивает из привычного бытия, раздражает своим непониманием.

Она больно куснула молодого кобелька, нарушившего дистанцию, и полезла в гору. Стая, почувствовав её настроение, в беспорядке разбрелась, и самцы приударили за молодыми самками. Только один кобель, претендующий на роль вожака после гибели в сегодняшней схватке старого, пошёл было по следам старушки, но злобным оскалом она пресекла его попытку.

Поднявшись на скалу, волчица долго смотрела вдаль, словно пыталась понять, что же произойдет с этим миром, когда её не станет. Она знала, что от тела после смерти остаются только белые кости. А от мыслей? Три года назад умер старый и умный вожак, а нынешним летом она видела его череп, и ей показалось, что этот череп о чём-то тихо ей шептал. Волчица подумала, что когда сойдёт снег, надо обязательно сходить туда ещё, и лучше вот в такую же полную луну. В это время всегда в теле происходит какая-то встряска, и накатываются новые необычные мысли. По молодости они бодрили её, теперь же лишь усиливали печаль. Волчица вытянула морду к луне и протяжно запела.

Дав волчице вылить свою грусть, Нюта включила повышенную выработку эндорфинов, усиливающих положительные эмоции и память, и волчица поспешила в логовище.

Здесь в скалах было несколько глубоких трещин, через которые Нюта поднималась на поверхность и возвращалась домой. Она придумала самую простую схему. Её клон Н-3, с шестидесятью-процентной  памятью, в образе большой саламандры находился под землей на глубине около ста метров. Волчица спешила к клону, влекомая специальным запахом, после чего Нюта – три гипнотизировала волчицу, скачивала себе необходимую память и убирала всё лишнее из памяти волчицы. Потом саламандра ныряла в подземную реку, а волчица просыпалась и уходила к стае.

Всё это Нюта проделывала благодаря природным способностям и тренировке, без помощи технических средств, и потому Мард не мог её обнаружить. Однако, вернуться домой без техники она не могла. В теле саламандры – где по воде, где по камням – спускалась она до трёхкилометровой глубины, где был спрятан скут, потом на скуте до семи километров, где в переходной камере Н-3 передавала память Нюте-2, а сама засыпала в анабиозе.

Нюта-2 была уже точной копией изначальной матрицы, только со сниженным до 80% объёмом сознательной памяти. Теперь это было что-то среднее между саламандрой, рыбой и человеком. Глаза превращались в маленькие щелочки, но увеличивался глаз на темени, способный принимать и распознавать тепловые и ультразвуковые излучения; между носом и ушами к шее протягивались жабры; руки немного укорачивались, но пальцы удлинялись; ступни превращались в мощные гребные ласты с плавниками. Это тело могло жить только в водной среде и под большим давлением. Если бы оно всплыло, хотя бы до пяти километров, то внутреннее давление просто разорвало бы его и распылило.

Но на этот раз произошёл сбой. Вот-вот должно было начаться землетрясение, и она не успевала к скуту. А он запрограммирован на самосохранение и, скорее всего, покинет опасную зону. Если бы он знал, что Нюта спускается вниз, то полетел бы ей навстречу, но он этого не знает, а связаться с ним на этой глубине – это всё равно, что пригласить Марда если не на чай, то на подземное многоборье – точно. Конечно, на её весах элемент неожиданности. Да и самоуничтожиться со скутом будет легче, ведь при опасности вторжения Марда в её память инструкция предписывала полное самоуничтожение, т.е. только в огне, где исчезнут все полевые, кристаллические и нейросинапсические конструкции памяти. Но именно память ей и было сейчас жалко. И она рискнула.

Валентина, раздосадованная третьей гибелью Толика, решила проанализировать поведение волков и выявить ошибки охотника. И, конечно, главным объектом изучения стала старая волчица. Уже через час работы Валя поняла, что образ мышления хищницы необычен. Прослушивая её мысли, компьютер выявил элементы когнитивного мышления среднего порядка. Полевая информация могла дать волчице только память, да и то образную. Здесь же явно присутствовали динамические конструкты, сохраняющиеся при линейном перерождении.

Валя занялась рутиной регистрации. Но комп работал по параллельным программам и отправил Марду инфу сразу по трём мажерам: необычное, чужой и сложное. Конечно, не бог весть что, и если бы все клоны Марда были заняты, то через несколько часов он бы просто развёл руками и поручил разобраться помощникам, тем же Нейссеру или Фестингеру. Но инфа попала Марду-4, который явно бездельничал.

Три такие марки сразу насторожили его и заставили действовать. Сканирование показало, что волчица возвращается из подземелья, а вниз уходит кто-то похожий на ящерицу с шунтированным биополем, что почти наверняка указывало на трансредукцию. Ещё несколько лет назад Вездесущий ни секунды бы не сомневался и сразу объявил перехват, пленение, и потом со спокойной совестью ждал бы расшифровку матрицы. Сейчас ситуация была иной, и он ограничился слежкой. Два десятка сонаров в виде летающих шариков поспешили за ящерицей. На всякий случай Мард направил туда и пару подземных скутов.

Действия ящерицы были непонятны. Она уж точно знала, что вот-вот произойдёт землетрясение, которое может просто раздавить её, но не пыталась сжечь себя. Вскоре сонары догнали беглеца, и Мард увидел, что это гигантская саламандра, по размерам сравнимая с небольшим человеком. Она могла быть из больших глубин. Поймать такое существо было бы большой удачей. Пока он раздумывал, саламандра «открытым текстом» вышла на связь со своим скутом. Так мог поступить только разведчик, владеющий очень ценной информацией. Ещё несколько секунд сомнений – но любопытство пересилило, и он дал команду на перехват.

Где пролетая по готовым стрекам, где круша породу ультразвуковой пушкой, скут Нюты стремительно двигался к ней. Ему навстречу летели три мардовских. Десятки сканеров разлетались по стрекам. Люди этого уровня, подконтрольные Марду, ставили электронные ловушки.

Но скут успел. Нюта запрыгнула внутрь и погнала вглубь Земли. Однако все крупные туннели уже были перекрыты. Нюта смотрела на вращающуюся голограмму системы ТройорТ и всё больше убеждалась, как мало у неё шансов. И в это время земля заходила и затрещала по своим тектоническим швам. В стреках образовались завалы, то и дело взрывался метан, едкий дым заполнял все пустоты, резко подскочила наружная температура. Но Нюта продолжала движение. Она надеялась переиграть Марда тактически. Пусть он думает, что она хочет сгореть в лаве, и все силы перехвата сосредоточит внизу. Она же дойдет до стрека С-12-53, проскочит по нему до туннеля С-12 и покинет опасную зону. И у неё почти всё получилось, только скорость из-за многочисленных завалов была низкой.   \\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

На глубине около шести километров два мардовских скута уверенно сели ей на хвост. Оставались буквально секунды до момента, когда будет выведен из строя генератор энергии, и она даже не сможет сгореть. «Ну, что ж, прощай, любимый», – иронично прошептала она и положила лапу на рычаг самоуничтожения. Но в последнее мгновение в голову пришла шальная мысль. Вообще-то эта мысль была не столько шальной, сколько глупой. Но в этом её клоне превалировало подсознание. Оно успело заметить уходящую вбок чуть заметную трещину. Вторая лапа Нюты прыгнула на рычаг катапульты. Внутренности скута превратились с раскалённую плазму, но в это же мгновение обгоревшее тело было выброшено  в скальную щель.

Если бы аппарат осматривал человек или даже сам Мард, то Нюта могла остаться незамеченной. Но сонарам элементы «человеческого фактора» незнакомы. Они действовали по инструкции, предписывающей проверить путь до самоуничтожения. И, конечно же, Нюта была обнаружена. Она находилась в глубокой коме. Все внутренности отбиты и изорваны, а кости переломаны. Но это было тело саламандры, и через несколько дней оно полностью восстановится.  И Мард не стал её тревожить, только окружил многочисленными датчиками. Ему самому хотелось ещё раз понаблюдать за самовосстановлением саламандры. Не стал он спешить и со сканированием матрицы, решив пока ограничиться информацией о родовой принадлежности разведчика.

Уже на второй день он узнал, что перед ним Нюта. Эта новость одновременно напугала его и обрадовала. Напугала потому, что в ближайшее время он планировал вояж к подземцам, а захват пленника такого ранга мог только осложнить эту задумку. А обрадовался Мард по двум причинам. Во-первых, захватить практически неискаженную память глубинника клона-3 было очень большой удачей; а во-вторых, Ютка, была ему когда-то близкой подругой. И хотя, возможно из-за её слишком независимого характера, им так и удалось перешагнуть некий тайный рубеж особой близости, сейчас Мард вдруг ощутил к ней прилив нежности, смешанный с грустью о прошлых летах.

Осознав своё положение, Нюта почувствовала глубочайший стыд. Она, считающая себя непревзойдённой разведчицей, не только не донесла полученную с таким трудом информацию, но и не смогла перед пленением разрушить свою память. Это было величайшим позором во всё времена. Теперь она, легендарная Лунная Саламандра, уже уставшая от восхищений, почестей и славы – будет посмешищем. Вся её жизнь и все недавние заботы потеряли смысл. Да и сам Мард, всегда Нютой восхищавшийся, теперь будет над ней смеяться, смеяться и упиваться своей победой.

А дальше? Мозг Нюты словно опалило огнём. Что, если в глубине не слышали этой баталии и ничего не знают?! Мард вполне может создать точно такой же клон и отправить вниз, и теперь некая Нюта-Х будет регулярно доставлять ему инфу.

Нюта тяжело простонала и зарылась головой в песок.

Здесь на глубине водоёма, в подземном террариуме, устроенном Мардом специально для Нюты – он и нашёл её. Словно издеваясь над пленницей Вездесущий был в образе самца саламандры и начал ухаживать за ней, словно напрочь забыл все существующие между ними разногласия. Правда, ухаживал он осторожно, исподволь, пытаясь пока просто заговорить пленницу и отвлечь от тяжёлых мыслей.

– Если бы ты знала, Ютка, как я рад этой встрече – и как я ей не рад. Не вовремя произошла она и не такой мне представлялась в мечтах. Я собираюсь скоро к вам вниз, а случай этот планы все рушит. Была бы наша встреча очень кстати, когда б я шёл войной. Но я хотел прославить бога СойппйоС и навсегда отныне уж с вами жить в мире. Теперь не знаю, получится ли. Чтоб я сейчас не сделал, даже если позволю тебе сгореть, никто мне не поверит, что матрицу твою я не снимал, и будут думать, что теперь подвластна мне вся память до клона-3. Не о таком мечтал я все столетья, как вспоминал тебя.

– Хотя б сейчас, с моим последним часом, не лгал ты мне. Я понимаю: хочется тебе удачу эту обыграть полезней. Ты будешь убеждать меня, что матрица моя тебе не интересна, чтоб этим клоном и в таком же теле отправить меня вниз. Напрасны твои потуги. Теперь любой мой клон на дальних подступах к Тунее будет сожжен. Ведь нам важнее наших тайн храненье, чем интерес к деяниям твоим ничтожнейшим.

В другое время «ничтожнейшие» больно резанули бы слух Марда, но сейчас саламандр только кисло улыбнулся. Нюта краем глаза успела увидеть это и удивилась. Быстро взглянула в его глаза, торопливо отвернулась. Странно, похоже, Мард не врал. Хотя за это время он мог и научиться играть столь тонко. А может, просто весь разговор и поведенье своё продумал? Ведь если он ей усилил чувство доверия к собеседнику, то она поверит во всё.  Правда, её природные способности очень высоки, да и контрольный код в подсознании замаскирован очень хорошо. И они молчат. Да и зачем Марду обманывать её, если от неё уже ничего не зависит.

А Мард снова сетовал:

– И ты не веришь мне. Что ж, может быть, я это и заслужил. Но хоть скажи, каким ты видишь продолженье жизни своей. Как дальше… или будешь просить огня?

– Огня, и чем быстрей, тем лучше. Хоть знаю: уж ничем вину не искупить.

– Напрасно терзаешь ты себя. Ещё твою я матрицу не снял, но вот пришёл, чтобы просить об этом. Клон-3 ведь никаких особых тайн не знает. А матрице твоей последней у меня уж восемь тысяч лет. Мне интересно о тебе узнать о нынешней.

– Могу тебя понять. В своей беспечной власти зачем задумываться о правах людей. Зачем иметь им собственные тайны, надежды, мненья… Разница полов тебя смущеньем разве облакала? Все для тебя равны в безличие судьбы, случайностью природы Мты творящей. Забыл ты, что чужие мысли божественная суть.

– Как?! Ты?! Меня?! За это! Порицаешь?! Меня, спасавшего людей от тьмы небытия! Судьбу народов и цивилизаций с богами вровень вершу я! Разве для забавы я это делаю? И как ты можешь говорить о тайне, коль пред богами мысль сокрыть нельзя?! А ты, ведь ты такая же богиня и также проникаешь в мысль людей. Зачем? Нет! Не затем взвалил я груз на плечи – что и Атланту был бы непосилен – чтоб каждого из них отдельно представлять. Отдельно никому не выжить в этом мире!

– Ни ты, ни я — не боги. Их силой овладели мы искусственно, что лишне для натуры ТайннйаТ и нарушает бытие её.

– Нет. Человек не тайна, а общенье. Душа! Которая лишь для того живёт, чтоб передать другим познанья тела. Не плоть, а бестелесность, мысль… Прости, я слишком громко кричу?

– Такой же, как и был ты. Дикий нрав, цинизм и добродушье свили гнёзда под этой скулой. Но мнится мне, ещё гнездо сомненья в душе твоей вьёт птица Гамаюн, с прозреньем споря. Оставь, ты прав. Вровень с богами вставши – не дело слушать баб у очага. О чём я плачу? Потеряла званье шпионки лучшей? Как же я посмела судьбу свою в ошибке обвинить?! Нет… Я узнала больше в глазах твоих прочтя себе укор. И если мне назад теперь пути закрыты, позволь пожить мне в глубине пучин отсельницей.

– Да ради бога. Но в пять лишь километров могу создать я генотип глубинный без матрицы твоей… Всё, всё… Молчу. Не заикнусь я боле. Любое место можешь выбрать ты. Создам тебе защиту и охрану, друзей, подруг и лучшие дворцы.

– Не надо ничего. Тебя лишь одного, до клона хотя бы восьмого хочу я видеть. Ведь и без знанья матриц друг о друге нам многое захочется узнать, и вспомнить в отселье о былом.

– Спасибо, Ютка. Третий клон, пожалуй, неплохо мне послужит в глубине. Да и тебе.

Капризный дух МтайатМ

Участок охотугодий у деда Еврасия был хороший, но для его восьмидесяти лет с гаком – уже великоват. Толян же обживал его только четвертый год, ещё не накопил житейского опыта, начал ссорится с вольными стрелками, и осенью основное зимовье сожгли. Дед, узнав об этом, не удивился, прокряхтел:

– Рановато спалили. К зиме-то новое поставим. Не знаешь кто?

– Да кто ж их знает. Не пойманный – не вор. В дождь жгли, следов никаких. Может, кто постесниться предлагает? К тебе никто не подкатывал?

– Не-е. А банька цела, говоришь?

– Баньку не тронули.

– Видать, попариться любят. Не иначе, ваши, городские. Грил те, не скандаль с имя, жисть-то, она, штука сложная, одномя законами не проживешь.

Через две недели Толян их вычислил. Спросил деда:

– Что делать будем?

– Да пущай новое срубят и всю убыть возвернут.

– Они? Новое? Не-е, чтоб я кому-то доверил своё уто гоить.

– И то верно. Тогды… Ноне зима снежная будет. Надо бы все стожки в левую рассошину свозить. Место там доброе, и надо его удержать. И раскашивать залежь-то. И ноне звери пущай тама держутся. Легче будет оборонить. Вот оне и пущай свозют. Дам им пару волокуш одвуконь.

– А мне? Им помогать?

– Не-а. Мы обое зимовье ставить будем.

– Нормально. Так я их озадачу.

– Ты? Не-е. Тебя-то они не больно послушают. Войну объявят. Друзей-то у тебя мало. Ещё подстрелят. Найти бы с кем они поостерегутся связываться.

– Так а чё искать-то. Башке только намекни, он такие разборки любит.

– До разборок сильно доводить не надо. Когда зверя травишь, он лютее становится. Просто слух пустить, якось кто-то видел, как палили.

– Точно. Как бы Башке охоту обломали. Я как-то обещал на кабанов его сводить…

После такого дела Толян и правда сводил Башку с корешами на кабанов. Три дня бухали в ближнем урочище и водки под свеженину выпили немеряно.

– Здорово поохотились, – изрек Башка на четвертый день, оглядывая поляну, усеянную бутылками. Толян было заикнулся про следующий раз, но Башка равнодушно зевнул:

– Не-е. Это не моё. То ли дело в городе. Девок, что вот этих деревов, и одна другой смачне… И ту охота, и эту охота – вот это охота! А тут что, пятеро ухарей с винтами на двух бедных животных… Я бы лучше на какую двуногую падлу поохотился. Ты, если что, свисни. Душа крови жаждет.

– Ладно тебе. Крови. Вон какое дело бескровно провернули. А в ней только замарайся, пойдёт цепная реакция.

– Да, уж. Мне, бля, до сих пор тот дед в чалме снится. Всё руки тянет. То ли пощады просит, то ли хочет в горло вцепиться. И каждый раз я не успеваю его глаза увидеть, автомат вперёд стреляет… Видно эти стрелялки для того и выдумали, чтоб времени не было на раздумья…

До снега поставили новое зимовье.

– Ну вот, яку хибару сбили. И телу польза, и душе в радость, – удовлетворённо проговорил дед, посмотрел в небо, шумно втянул свежерубельный воздух. – Два денёчка… Нет, один – отдохнуть можно-ть.

– А потом? Домой? – спросил Толян.

– Не-а, в кедрач сбегаем. Давно тама не был. Возьмём скока ореха, да белку глянем… А дома чё счас делать, тама счас суета. Внуки учиться не хочут, а радетелям в обороть хотца их вымуштрить… А я промеж их вроде того болвана, вижу жизня кака-то однобока, а как это ихним словом сказать – не ведаю.

– Все верно, отцы и дети. Всегда меж ними непонятки были.

– Всегда, гришь. Не-е, не всегда. Еже у их с пелёнок одное заботы, то раздора меж ими нетуть. А еже порозь… Дитё человеком лишь радетелю потребно… А государству солдата надоть, чтоб любой приказ сполнял.

– Дык, кто хочет командовать, тот должен научиться подчиняться. Будь моя воля, я некоторых родителей-то в тюрьму бы посадил за неправильное воспитание чад. Вон, в детдомах-то о них получше заботятся. И в детсадах тож.

– Кхе-хе. Так-то оно так. Да токо кто ж решать будет, что правильно, а что неправильно. Вы-то каки правила выучили, по таким и живёте…

– Как кто? Учёные, конечно. Давно уж всё определено – и как правильно учить, и как воспитывать, кормить, лечить…

– Правильно гришь. Ну-ну. Токо не ошибитесь в своей правильности-то… О правильности-то боле кричит тот, кто заблуждается.

– Э-э, дед, да ты философ.

– Философ? Не-а. Оне все книжники, а я свою фиолсофю кишками переболел и на хребте выволок.

– Нет, книжники, они ребята умные. Без них ты бы трактора и во сне не увидел, все-то бы на быках пахал.

– А и чё? Или у нас народу и быков мало? Не пойму чё-то, чем оне трахтора-то лучше. Не, паря, на земле-то народ сам себе хозяин, а властям выгоды с того никакой. Вот и теснят людишек с земли-то. Знать, выгодно деньги в город давать, а не в село.

– Хо-зя-я-ин. Чё-то распоряжаются-то этим хозяином с города. А сейчас того и гляди – дом спалят или подстрелят. Нет, дед, сейчас без тяжёлой промышленности никуда, сразу америки задавят.

– Для войны, знать, старамся, людишек убивать.

– На то и война. Слыхал, перенаселение Земли скоро. А как этого избежать? Только войной. Ну, ещё болезнью какой. Хотя к болезням-то люди привыкают. Вон, говорят, даже спид не всех берёт. А к пуле не привыкнешь…

До снега они успели сбегать в кедрач. Точнее, не успели.

Толян знал, что, если пришло ощущение эйфоричной легкости, бесшабашности и удачливости — жди беды. Но иногда об этом  забывал, и тогда приходилось платить, часто дорогой ценой.

За пять дней они нашелушили три тороковые сумы чистого ореха.

Вечером дед забеспокоился:

– Пора, однако, взвертаться.

– Давай ещё пару дней побьем. Четвертую сумку намелем и двинем.

– Погода, паря, менятца. Завтра к вечеру задожжит, а в ночь оснежет.

– И что, на метр он выпадет?

– Россыпь-то не передём.

– Россыпь? А давай Россыпухой не пойдём. Обойдём дорогой, по Будараче.

– Два дня в непогодь.

– Небось, не сахарные, на размокнем.

– Экой ты жадной. Ну, ладно. Один день. Завтра.

Они наколотили ещё полсумы. С полудня небо затянуло хмарью и заморосил мелкий дождь, превратившийся ночью в мокрые хлопья снега.

Утром встали ещё потемну, увязали поклажи, приторочили на лошадей, глупого Дутика и умную Рыжуху. Под весёлое повизгивание Байкала и Гайки двинулись в путь, и уже после полудня перешли плоскотину, спустились в Бударачу. Снег не переставал, и они основательно промокли. Более или менее сухой оставалась только спина под капором.

Близко к вечеру дед сказал:

– Пора марь переходить, вода уж пощиколоть взбухла и ишо подымется. Вот падера кака, не заплутать бы.

Толян хотел было возразить, но он уже пожалел, что вчера не послушал деда и решил не прекословить и теперь. Они нашли звериную тропу и пошли через марь. Однако, выйдя примерно к середине, заблудились. Снег валил не переставая, и взгляд пробивал его только метров на десять. Вокруг был ерник с островками чахлых дерев, да звериные тропы. Толян сломал ветку, бросил на воду, но течения не было. Быстро темнело.

– Дед, кажись, мы влипли. Что делать будем?

– Отпущать надо собак и лошадок, пока вода совсем не поднялась. Оне лучше найдут. А самим здеся, ждать, кустики найдём и привяжемся. Час-два, однакось, стоять придётся.

– Гайку-т може на Рыжуху посадить, ей вода уж по брюхо.

– Не-е, пущай так идёт. Скоре землю почует.

Толян обнял за шею Байкала, зашептал ему на ухо о том, какой он умный пёс, и как важно сейчас найти «сухое» место.

Собаки ушли. Ушла и Рыжуха. Только глупый Дутик никак не мог понять, что от него требуют. И тут случилось непоправимое. Кружа вокруг Еврасия, Дутик оступился в бочажину, завалился на бок и придавил деда. Толян помог подняться коню, обернулся, увидел деда, стоящим на четвереньках, бросился к нему:

– Что, дед.

– Не тронь… кажись… ребра… поломал, – сплюнул на ладонь тёмный сгусток крови. – Кажись всё… кончается Евраська… Вот… нежиль… кака…

– Да ты чё, диду? ты чё… Счас что-нибудь придумаем. Помирать никак нельзя, никак. На моей душе и без тебя гирлянда грехов, а еже ещё и ты – тогда хоть вешайся, – Толян ругнул себя. – Блядь, правду говорят: жадность фраера губит. Балбес хуев.

– Ладно… Нашёл о чём… жалеть. Мне уж… давно пора… на отдых.

– Туда-то не опоздаешь. Забыл, чему меня-то учил? Нехорошо получается, карабкаться надо, карабкаться. Ну-ка где, дай пощупаю.

– Эвот здеся, слева.

– Слева, говоришь, это хреново. Отхаркивай кровь-то, отхаркивай. Ага, вот. Два ребра. Где у нас бинт?

– С Рыжухой.

– Совсем хорошо…

Толян сдёрнул с Дутика перемётные сумы, вынул брезентовые ремни, расстегнул телогреечку деда, прощупал ещё раз, сказал:

– Дыханье задержи, постарайся понять, до сердца достают или нет.

– Не понять… но боль резче… с ударом.

Толян сжал ребра сбоку:

– А так?

– Так полегше.

– А ну-ка выпрямись.

– Легше.

Стянув ремнями грудь деда, Толян подтолкнул сбоку валик.

– Распрямляйся. Держись за меня. Через каждые пять минут будешь ложиться и отхаркивать кровь. Нам лишь бы на взлобок выползти. Отправим собак с запиской, а пока они бегают, я волокушу сплету, да и поедем потихоньку.

– Чё у Дутика… с ногой-то?

– Сломал, чё. Чтоб он их все переломал.

– Не виновата… скотина… коль сами… не обучили. Шину наложь… выберется.

– Ты о себе думай, коня ему жалко.

– Обо мне… Бог подумает…

– Но, раскатал губу, боги-то они приходят, когда им надо, – вспомнил слова Валентины. – «Бог дал человеку много сил и ума, чтобы его не беспокоили по пустякам».

А сам подумал: «На себя надейся, а с Богом дружи». Попытался мысленно сосредоточиться, создать соответствующие эмоции, но ничего не получилось. Тренировка нужна, правильно Валюха говорит.

Он наложил на ногу Дутика шину из пяти ровных палочек. А вскоре послышался оглушённый лай Байкала и Гайки. Толян сложил ладони рупором, зыкнул, дав знать, что слышит их, потом несколько раз крикнул отрывисто, подав команду «голос».

Больше часа выбирались они из низины. Дед то и дело отхаркивал кровь, быстро терял силы, а когда вышли, пресёк попытку Толяна отправить собак:

– Не суетись… Табориться… будем. Неча судьбу смешить…

– Табориться? – Толян огляделся. – Мда-а, ситуация. А, пожалуй, ты прав. Может, отлежишься, затянется маленько. Посиди пока, место гляну. Байгхал, за мной.

Он пробежался кругами по склону, нашёл удобную логовину с промойным обрывчиком, воткнул над ним нож.

– Здесь, Байгхал. Ждать. Голос.

Привел деда, начал рыть нору и за полчаса выкопал довольно уютную.  Раздел деда, отжал нижнюю одежку, снова одел и помог забраться в нору. Затолкнул туда же собак – для тепла, прикрыл лаз телогрейкой, сбоку и ниже вырыл норку для печки, пробил дымоход и разжег дрова.

Из Валюшкиной науки Толян помнил, что любой организм способен лечить себя сам, но когда ему восемьдесят лет… Но дед выкарабкался, и Толян этому был рад кажется больше, чем своей жизни.

Толян – Тимэй –…

Мард и Валя появились ранней весной. Для пришельца третий месяц – ТрайммйарТ – тоже считался священным. Видно, крепко привязался к допотопным традициям.

Поиграли в снежки, побродили по оживающему лесу и лишь вечером, когда парились в баньке, Мард объяснил визит:

– Короче, Толян, помнишь, ты обещал на меня поработать?

– Не-е, не помню.

– Надо, надо. Пора нам под землю лезть.

– Чё я там забыл. Вроде, срок ещё не вышел, а ты, вон, вообще бессмертный.

– Вот мы и проверим – насколько не вышел и насколько бессмертный. Там, под землёй, тоже люди живут. Ну, или почти люди. От глубины обитания зависит их видовое различие. Один вид даже в подземной водной среде живёт с выходом в океанские глубины. Думаю, что они активно общаются между собой. Мои возможности контроля ограничены двумя –тремя километрами. Есть, правда, кое-где маячки поглубже, но маловато… Но перед этим ты побываешь в далёком прошлом.

–   Во как. У тебя даже машина времени есть?

–  Ага, есть… Побываешь в двух древних странах: Греции – СтерджретС по-жречески, и Египте – СкеммекС. Встретишься с одной интересной женщиной Матой из рода ТайммйаТ. Ваши историки называют её Тиамат. С месяц побудешь в облике её сына Тимэя.

–  И что я должен буду сделать, изменить ход истории?

– Этого тебе не удастся при всём желании. Да и мне тоже. Там сам разберешься. Считай, что я тебе турпоездку организовал.

Молодой жрец Тимэй помогал людям своего племени ТэйммйэТ строить сплавные дома бога Плайальпа. Собственно всё племя их уже давно построило и спрятало в специальные стреки – Тройорты, где пережидался первый метеоритный удар и цунами. Остались только три рода, ушедшие вначале в Большие горы, но неожиданно вернувшиеся. Хорошо, хоть некоторые семьи сплавили оттуда стволы платанов, хотя и случайных, всего около трёх мет в диаметре. Специально выращиваемые дровы бога ДровворД давно уже были превращены в плавучие домы и спрятаны в стреках.

Самими домами занимались, в основном, женщины и дети. Мужчины же вырубали в скале гроты. Времени оставалось мало, и брёвна обрабатывали сразу изнутри и снаружи. Выбрав сердцевину, пропитывали стены специальной закваской, и за ночь термиты выгрызали до четверти меры. А снаружи так же выгрызались два люка и переходные камеры на случай, если придётся выходить под водой. Сверху домы пропитывали смолой, стягивали волосяными обручами, иногда плели амортизационную сетку. Некоторые домы спаривали с другими по три-четыре или делали двуслойные плоты бога Плоттолпа.

Те, кому не досталось дровий, плели из лозы шары. Эти сооружения, на вид довольно хрупки, из-за своих упругих качеств считались ничем не хуже долблёнок, но были сложны в изготовлении. Политопная сфера их могла насчитывать до семи слоёв, обмазанных смесью из травы и смолы, а внутри переплеталась кхордами. Одну треть ниже пола занимали животные, растения, опресняющие солёную воду, запасы семян и пресной воды. Из животных предпочитались свиньи и морские утки, лучше других приспособленные для питания планктоном. Обычно на семью брались две-три свиньи, десяток уток и тридцать морских кактусов. Этого вполне достаточно, чтобы прожить в море год, а больше и не потребуется, хотя метеориты будут падать ещё до тысячи лет. Ведь прожившие на воде более трёх лет, уже редко возвращаются на землю предков и становится морским народом.

Тимэй прошёл к землекопам. Они явно не успевали ко времени СкоррокС. Не хватало питания для земляных крыс, выделения которых делают камень мягким.

– Ну что, Тимэй, сколь времени у нас?

– Наверное уже через неделю нашу Тару догонит Зорд. Но метеориты уже начали падать. А вы едва ли успеете дней через пять.

– Знаком ты с Мардом лично, не попросишь ли помощи?

– Чтоб ваших зверьков кормил? Скажи спасибо, что позволил он Нойону вам знанья дать. И не его вина, что не сумели вы этих знаний понять.

– Нас ма твоя звала с собою под землю, и мы учили науку ту. Теперь же много у неё забот, и мы не смеем тревожить.

– Да нет, не потому. Надеялись, что Мард машиной своей поможет. Но прав он, говоря, что люди обленились и меньше богов заботны. Когда судьба поставит вас на грань, что отделяет от жизни смерть, тогда лишь наперёд научитесь предвидеть.

– Ты был всегда так добр.

– Должны вы слушать старших, а не добрых. Возможно, человеку вредно добро, и чаще должен жить в трудах он и заботах.

– А может, лишь имеет право? Ведь сказано в писанье, что каждый добровольно выбирает свои труды.

– Коль жив останешься, мы этот спор продолжим.

– Ведь в мире закономерность и случайность равноправны, а мы попали в беду случайно.

– Ну, что же, помогу я небольшим советом. В тот корм добавьте солод-корень, соланум и ячмень немолотый, а также цикад личинок… Да тяжелее возьмите молоты… Я обещаю, как всплывёте, за вами присмотреть. А всплытие само от вас одних зависит.

– Коль выживем – мы имя твоё прославим.

– Славы мне хватает. Вы лучше сберегите клубочки с письмами от бога СэйппйэС.

Тимэй сел в одноместный скаф Марда, взлетел, сделал прощальный круг над соплеменниками и полетел в сторону искусственной горы РэйппйэР-Мет. Он знал, что там уже зажгли маяк и включили аппаратуру.

Посадив скаф на каменную плиту неподалёку от пйэрметы, он загляделся. На усечённой вершине горел вечный огонь, причудливо преломляющийся в огромных кристаллах алмаза, изумруда, рубина и сапфира, размещённых по углам огненной площадки.

Все искусственные горы строили многофункциональными. Они должны были служить и маяками для привлечения сюда народа после потопа; и звёздной обсерваторией, позволяющей определить точное время; и обсерваторией лунной, помогающей укреплять здоровье; и компрессорно-обогащающей установкой, нагнетающей воздух в подземелья, и прочее.

Рядом с Тимэем опустилась лодка мати. Они обнялись.

– Прекрасное сооружение, не правда ли? – спросила она.

– Да уж. Доныне вся Земля подобных форм не знала. В горах, конечно сделать было б проще, мне всё же кажется, что от воды потери будут больше, чем от подвижек земных.

– Как хорошо, что разговор об этом ты начал сам, а значит, лучше меня поймёшь. Ты помнишь, что вначале Мард не очень горел желаньем помочь нам, но вскоре вдруг согласился. И нас тогда смутило его условие – их ставить не в горах, а на равнинах. Хоть, как ты говоришь, причина была серьёзной – ведь на равнинах меньше землетрясений. Мы сомневались, Мард же нас уверил, что все расчёты верны. Лишь после поняла я Мардука мысль. В горах ведь люди могут привыкнуть к подземельям и там остаться, и Мард тогда не сможет их контролировать. А здесь, хлеба свои взращая, от Солнца люди зависимы, а значит, и от Вездесущего.

– Но вёл себя он так, как будто от меня секретов не было.

– Вы чаще обсуждали проблемы техники. К тому же, ты мой сын, и это его сторожит… Но сегодня должна поведать и тайны другие. Страшусь подумать я – вдруг суждено погибнуть. Немногие решатся прекословить ему и длань над человеками простреть… Узнала я, что пережив Потоп, надеется он значение родов ослабить, и память родовую всю уничтожить, чтобы поколение новое всегда весь опыт заново приобретало; и чтобы на людей ослабло влияние старейших, а сила мышц над силою ума возобладала.

– Но с этим даже ему не справиться при всём его всесилье.

– Как знать. Сейчас роды наши сильны и вынужден играть он по нашим правилам. Но сильный ведь всегда страшится менее и часто забывает про осторожность. А пред молодыми нетрудно стариков представить глупыми.

– Но стариков мы уважаем не за силу и даже не за ум, в понятье Марда, их слава в том, что дали они нам жизнь и сохранили всю память древнюю. И кто, как не они, в общении с богами нам помогает и знанье побуждает от Бога Всевышнего… Нет, ма, поверить в такое я не могу.

– И хорошо. Однако слова запомни и в песню человекам потом сложи. Сейчас, конечно, трудно всё предвидеть. Быть может, погибнем все и с Мардом. Хотя он вам убежище устроил в горах ДжмайллйамДж, где будут и многие цари от бога Старратсио – но космос всегда был мало предсказуем… Тимэй, ты сын мой, ты уверен, что Мард не отстранит тебя иль даже вовсе забудет?

– Всё в его воле, ма. Но я хочу рискнуть. Ведь рядом с ним так много людей исследующих технос. Мне кажется, что в будущем оно немало может знаний приумножить.

– Ну, что ж, будь осторожен. Ба СайннйаС! ХайаХ!

– Я обещаю, ма. Здоровья и тебе. Да сохраним! ХраннарХ.

Толян очнулся в каменном кресле, выложенном мхом и решил, что его психика всё же не выдержала. Налицо было раздвоение или даже растроение сознания. Он находился в каменном подземелье среди волосатых людей, похожих на «снежного человека». Но он нисколько не боялся их, а наоборот ощущал с ними какое-то родственное единение. Он даже готов был и себя признать снежным человекам, но мешала вся память, сохранённая Мардом. Взглянув на свои руки и тело, он увидел, что и сам весь покрыт длинной рыжей шерстью, огляделся, в пещере не было никакого освещения, но он хорошо различал людей и все предметы, более того – различал в цвете. Даже красный цвет, обычно уже в сумраке превращающийся в чёрный, здесь чётко отличался множеством оттенков.

– Ну что, не напугался? – услышал он и, обернувшись, увидел Марда и Валентину. Толян не понимал, как узнал их, и как вообще различал все эти, казалось бы, одинаковые лица.

– Ну и зачем весь этот маскарад, – спросил он.

– Это ненадолго, – ответил Мард. – Пару часов проведёшь в их шкуре. Надо, чтобы твоё подсознание вспомнило некоторые детали. А потом мы спустимся ниже. А это вот всё – моя основная Земная база. Здесь я храню некоторые синтезированные мной конструкции и людей, чтобы не создавать их каждый раз заново. Простое перемещение требует меньше энергии, чем синтез. И здесь же хранятся несколько моих тел, Велькино, а отныне будет и твоё. Так что ты уж извиняй, если я иногда воспользуюсь ём для решения своих проблем.

– Не понимаю. У тебя же спецы высочайшего класса, зачем тебе моё убогое тело и примитивное мышление.

– И не поймёшь, не для средних умов. Человеку нельзя знания объяснить или вдолбить, он до всего доложен дойти сам.

Валя: Мард, это всё-таки не единственная точка зрения.

Мард: На данный момент она самая важная, значит, единственная. Гиперболизация – это способ моего мышления.

Валя: Ну, не только твоего.

Толик: Не понимаю, о чём можно размышлять, когда всё знаешь.

Мард: Всего может быть и сам Бог не знает. А мышление – это основа всей природы. Как только в природе появилась информация, так и возникло мышление первого порядка, т.е. способность сравнивать и выбирать. Этой способностью обладают даже элементарные частицы. Мышление второго порядка – это способность подражать. Это доступно практически всему живому. И третий порядок – способность отражать, т.е. подражать с поправкой на свой характер, своё представление о мире.

Толик: Ну, вот, ещё один философ.

Мард: Так философия – это же любовь к размышлению, а раз уж мышление лежит в основе мира, то и философия как бы изначальное природное явление.

Толик: Природное, может быть. Но у человека эта любовь превратилась в сплошное извращение.

Валя (рассмеявшись): А знаешь, Мард, это замечание напоминает о проблеме всех философов. Часто они оперируют словами, которые у разных людей имеют разные понятия. Помнишь, Рене говорил: «Правильно определяйте слова, и вы   избавите мир от половины недоразумений». И всё это потому, что мы не учим детей давать предметам и явлениям собственные определения, заставляем заучивать готовые. Оттого философствующих много, а мыслящих мало.

Мард: Разве это плохо. У интеллектуалов хуже работают инстинкты. А ведь, несмотря на все свои достижения, выживают-то люди, в основном, за счёт инстинктов. И основная масса людей относится именно к таким– верующим, т.е. доверяющим другим. А гениев много не надо. Если бы все стали гениями, то род людской прекратился бы.

Валя: Так уж и прекратился бы. А современная наука, медицина. Ведь нынешние медики могут вылечить практически любое заболевание.

Мард: Природного человека ваша медицина не лечит. Её задача – создать новый вид человека – homo technical, или homo standartis, которого можно будет и лечить стандартными же, едиными для всех методами.

Толик: А это плохо?

Мард: На Ардии пробовали такой путь, но что-то не получилось. Вернулись к эволюционному пути с основами разнообразия, приспособляемости  и отбора. Хотя на одной из планет этот эксперимент продолжают. Да и я на Марсе балуюсь подобным.

Толик: Мда-а. Не завидую я тебе.

Мард: Почему?

Толик: Ответственность большая.

Мард: Мне легче. Я не сам её на себя взвалил.

Толик: А диктаторов на Земле не ты, случайно, к власти приводишь?

Мард: Ну-у, скажем так, я этому не препятствую, а иногда и поощряю. Сейчас это не трудно. Вначале посложнее было, но мне удалось сломать мораль гражданской ответственности, исказив понятие четвёрной власти, как вы сейчас называете общественное мнение. Если раньше оно само формировалось снизу; то сейчас организуется сверху… Да в современном обществе иначе и быть не может, потому что нынешние просто не понимают политики, а многие, даже с так называемым высшим образованием, не знают и значение этого слова.

Толик: А зачем тебе это всё надо?

Мард: Толян, я же голый учёный и работаю по чётко означенной цели. Все эти ваши этические и этнические проблемы меня мало волнуют. Мне надо знать, как поведут себя люди в той или иной ситуации, насколько они подконтрольны и послушны. Каждому мозги промыть я не могу, на это уходит очень много энергии. Да это и опасно, потому что столь объёмный эксперимент может выйти из-под контроля. Поэтому для меня важно привить послушание именно социальными методами. Если диктатуру не прерывать в течение нескольких тысячелетий, то послушание сначала закрепится в подсознании, а потом и перейдёт в генотип… Ты не подумай, что я законченный циник, и слепое послушание доставляет мне удовольствие. Раболепие мне самому не нравится, и никакие крайние формы я не приемлю. Но я перегружен информацией и вынужден искусственно сужать всё это эволюционное разнообразие.

Валя: Но ведь эволюционные законы от Всевышнего, разве можно их нарушать?

Мард: Я это делаю вынужденно. И потом, ведь эволюция и сама постоянно экспериментирует. Космические катастрофы-то не я придумал и не я создаю. А это вроде бы в эволюцию никак не вписывается, а больше смахивает на оружие массового уничтожения.

Толик: Послушай, Мард, всё хочу спросить: почему при помощи машины времени нельзя изменить ход истории?

Мард: Ты уж извини меня, Толян, но никакой машины времени у меня нет и, по-моему, её не может быть в принципе. Время, Пространство и объединяющая их Информация – это Богово, и экспериментировать с этим он не позволит. Хотя вроде бы пространственное и временное разнообразие работали бы тоже в русле эволюции. Но – увы…То, что я делал с тобой, называется у меня «клоновая память». Она иногда сама в вашу память внедряется через информационное поле Земли, и тогда человек начинает вспоминать некую прошлую жизнь. Я же просто перемещаю в нужную мне черепушку память того человека (иногда животного), который когда-то реально жил. Могу даже сам создать новую ситуацию и записать твою поведенческую реакцию.

Толик: Врёшь, наверное. Записать-то ты мог бы быстрее, а я там две недели прожил.

Мард: Не всё так просто. Я могу, конечно, ускорить процесс, но в организме все виды памяти очень тесно связаны. А это генетическая, подсознательная и сознательная типы памяти, каждая из которых подразделяется на интеллектуальную, эмоциональную, мышечную. И любой новый объем памяти должен осваиваться постепенно, последовательно, без перекоса с остальными. Если произойдёт сильный перекос, то Земля тебя может просто не узнать.

Толик: А как же эйнштейновское замедление времени?

Мард: Ты просто невнимательно изучал его формулы.

Толик: Да вобще-то я их и не изучал.

Мард: Ну ещё бы, не царское это дело… Эти изменения могут произойти только при околосветовых скоростях, но такой скорости материальное тело достичь не может из-за бесконечного возрастания масс – энергии ускорения.

Толик: Мда-а. А я надеялся ещё и в будущем побывать.

Мард: Увы, могу только в прошлое, да и то, если достаточно информации. Всё остальное, в том числе и будущее, только моделируемое, т.е. предположительное.

Толик: Понятненько. Мард, я устал. Ты заменил бы меня клоном. Домой хочу.

Мард: Устал – это понятно. А домой… Впрочем, для нас ничего невозможного нет. Садись в кресло.

Толян сел в кресло и вскоре забылся крепким сном.

ТроннорТ

Уже перед третьей дверью путешественников в глубь Земли попросили покинуть летающую лодку – скиф бога Скайффйакса, полностью их раздели, облачили в свои скафандры, дали свой скиф, и только потом пропустили дальше. В герметично закрытых скафандрах автоматически поддерживалось необходимое давление, температура, состав воздуха и прочие параметры, к которым так привыкли существа с поверхности Земли.

За седьмой дверью скиф пролетел над длинным озером с пышной растительностью по берегам, и Толик в который раза подивился разнообразию жизни.

Не долетая до конца озера, свернули в большой зал с колоннами, и скиф опустился на пол.

Мард в этот раз был в образе хотя и достаточно крепкого, но древнего старца, и вылазил из аппарата степенно, с покряхтыванием. Следом вышли два снежных человека, которых Мард называл Ионом и Парнием. Толян и Валя сошли последними.

У дальней стены, среди трёх шаров стоял большой трон. На троне сидела довольно пожилая женщина, по виду несколько отличающаяся от людей, стоящих с боков. Валя приблизилась к Толяну, тихо проговорила:

– Над троном написано, что бог ТроннорТ хранит сидящую здесь царицу Мету из рода ТайммйаТ… Мард рассказывал, что её трон выращен единым кристаллом изумруда, его задняя часть врощена в тот большой золотой шар, символизирующий Солнце. Правый подлокотник в титановом шаре – Земля, а левый – в серебряном, Луна. Над троном черепа её предков, инкрустированные кристаллами памяти, которую может считывать тренированный человек.

Мард выступил вперёд, скрестил руки на груди:

– Приветствую тебя, царица, наследница родов СтарратС, ТайммйаТ, СтаннатС, ХраннарХ и прочих, прославивших в тысячелетьях величие людей. Пусть память о делах их  светит всегда, как СойллйоС Священный, и нам, погрязшим в суете земной звездою путеводною пусть будет. Великих дел тебе и вечного служенья во благо всех землян.

– Того же и тебе я рада пожелать. Быть может небо нам ещё позволит пожить в согласье, и боги, измирные лета сплетая ожерельем, остерегутся раскачивать весы, дав людям зреть века златые в цепи воспоминаний своих родов, что бог ТсеппесТ узлами пишет в сказах по закону бога ВайллйаВ.

Она замолчала, ещё раз внимательно оглядела гостей. Толян не менее внимательно изучал её, пытаясь понять, были ли изменения, с ней произошедшие с тех давних лет, чисто внешними, или затронули и черты её характера.

Как и у всех подземцев этого уровня, её голова, спина и ноги были покрыты густыми длинными волосами ярко синего цвета, но на этом сходство с ними и заканчивалось. Толян уже знал, что синие пластиды в волосах этих людей способны усваивать энергию излучений земного ядра. Ещё он знал, что царица немалую часть времени находится в анабиотическом сне, что позволяет сохранить обмен веществ в организме многие тысячелетия. Она не была здесь правителем в обычном смысле этого слова. Она всего лишь наблюдала за правильностью соблюдения и применения законов с точки зрения традиционной памяти.

Внимательно всех оглядев, Мата продолжала:

– Но я надеюсь, к нам пришли не с тем вы, чтобы меня в который раз восславить. Нам ведомо, что наверху доныне неспокойно и, вперекор судьбе, сумняшиеся люди стремятся к власти, ею обозначив всей жизни цель. Над вами не судья я. Да, впрочем, и сама не знаю, как было б лучше. И втуне осуждая вашу потерю памяти о мнившем, о явном больше вас не озабочусь я. А если иногда мы в вашу жизнь приходим, то только для того, чтобы познать её… Вот я проговорилась… Ты, Мард, наверное, за этим сюда и шёл? Всегда я дипломаткой была плохой.

– Я, может быть, пока и сам не знаю – зачем я шёл. Быть может, потому, что измельчали мои враги и для себя не могут поставить цель такого же охвата, как когда-то вещала ты. Я понял вдруг, что жизнь – всё суета сует, а старые враги близки моему сердцу. Не знаю почему, но мне вдруг захотелось услышать голос твой. Быть может, постарел? Я помню, как ты пела, качая Тимэя колыбель, и втайне завидовал ему. Бывало, я приникал к тебе под видом его, чтоб только ощутить на голове твою ладонь. Твой лик был для меня священною иконой…, а к телу приникал под видом Гинка я… И однажды признался я в любви и сказал, кто я. Меня ты за любовь любила и проклинала за равнодушие… С тех пор немало я изменился… Мне было на роду учиться у людей, и я учился даже у младенцев, не говоря о старых мудрецах. И каждый из уроков мне поднимал землян до новой высоты иль рушил вниз. Но ласки матерей меня любить учили, и всё плохое я быстро забывал… Ты видишь – стал я стар и слишком сентиментален, и к новой жизни приспособлен мало… А что до оговорки твоей, то знал я это. Ведь было мне известно о двух яслях, зачатых под землёй. Вполне я допускал, что выжили они, и ваши связи с ними достаточно тесны… Я видел наверху антенны чьи-то, но на связь со мною никто не шёл… И в вашу жизнь я не позволил себе вмешаться. Живите в дружбе и согласье и память храните прошлую. Я верю, что с царицею такою здесь ничего плохо не может произойти. Ведь ей коварство не присуще с роду, и все дела всегда решала она согласьем.

– Мне верить хочется, что ценности твои тебе уже пришлось переосмыслить, и жизнь земная ближе стала тебе. Но должен понимать ты, что не можем мы рисковать, когда расплата за ошибку столь высока. Тем более, твои решенья могут и не зависеть лично от тебя. Всё в этом мире сложно. А наверху всё чаще нарушают закон разнообразья, толкуя высший разум предвзято… Понятны мне и мысли, и заботы твоих речей. О том же думать часто и мне приходится. Но нет нужды нам ворошить былое, пытаясь угадать навершие судьбы. Имея власть над теми, кто слабее, мы часто впадаем в эйфорию всесилия и уж не замечаем, что и сами всё слабее становимся. – Царица показала рукой на Толика. – Вот ты, кто сына моего узнав не понаслышке, пытался предрешить веление судьбы – приблизься.

Толян несмело оглянулся вокруг, медленно приблизился к трону, опустился на колени, почти касаясь ног царицы. Она долго изучающе смотрела на него, потом спросила:

– А ты желаешь смерти моей?

Он удивлённо взглянул снизу в её голубые глаза, переспросил:

– Смерти? Зачем?

– Не верю я Мардуку, а ты же друг его.

– Мне кажется, он искренен в словах. А если лжёт, то дружбе нашей придёт конец. Вы для меня всё та же заботливая мать, и Вам могу желать лишь жизни вечной, здоровья и любви к земному бытию, и справедливой правы на нами, смертными, чья жизнь не совпадает с законами РуйуР, ВуйллйуВ и СуйррйуС.

– А собственная жизнь? Не любит Мард, когда из подчиненья его выходят.

– Что же делать, если кроме тела судьба нас наделила и душой, в которой есть забота и любовь, сознанье долга, совесть и честь рода – хотя о роде память и коротка… Из подчиненья им не сможет память выйти, с тем, чтобы жить, предавши жизни смысл, о ласках матери, хотя бы наречённой забыв…

– Слова, слова… Хотя в словах твоих, быть может, смысл от Мардова отличный… Ах, если бы всегда свои желанья в слово облакая, могли мы разрешить проблемы бытия. Увы… Но есть надежда, и её лелея, я прочь гоню сомнения свои. Ведь коль годами мысли пестовать – они и в нашем подсознанье останутся, и уж оно по ним начнёт сверять соизволенья рока… Скажи, могу ли я теперь оставить у себя твой клон, чтоб иногда в сомненье и печали беседовать с тобой?

– Не знаю, право. Здесь остаться навсегда, с той вышней памятью, не видя солнца свет и не пьянея от запаха травы – ведь это будет мукой.

– Ну что ж, быть может, и прав ты, своим участьем пресекая моё изволье. – Она сняла с груди разноцветные чётки с буквами формой напоминающими созвездия, протянула Толику. – Вот, сохрани. Другому никому полезными не будут, а ты лелей их. Может, иногда поведают былое и от ошибки упредят тебя. Прощай. КсайасК!

– Прощай, царица – матэ, Санэ СэйэС, ХраннарХ.

Она повеселела, молодо блеснули глаза. Взмахнув рукой, призвала к себе Марда:

– Из слов твоих ещё не поняла я, насколько нов твой курс. Сила твоя всё так же велика, скажи: способен ныне ты разумом всех вышних овладеть? И надо ли то делать по мненью твоему? Конечно, мне известна мудрость жизни о том, что многознанье преумножает печаль. Мою ж печаль ничто не может увеличить.

– Зачем мне разум их. Своим бы научиться владеть достаточно. Ты, Мита, знаешь – очень уж легко они забыли саги о потопе и прошлой жизни. Шок от беды настолько был велик, что в подсознанье многих отложился, и это им выжить помогло. Забыв о высшей цели, они сумели сохранить себя… Я полагаю, что ещё не время владеть им большой энергией. Ведь между вами и ими разногласья ещё возможны. Пусть побудут в разряде верующих, поборются между собой за власть, и пусть поймут насколько эфемерна сила её… У них есть Бог Земли, он помогает им. Распорядившись правильно той силой, они могли бы спорить и со мной – но не сейчас.

– Тогда скажи: реально ль нам  с тобою праву скрепить? Одной своею силой ты сможешь ли беду предотвратить? У нас сейчас потенциал немалый, но мощных накопителей в Тунее нам не создать, и нужен выход в открытое пространство.

– Я был бы рад иметь в своём Диполе ваших учёных, но запрет на память заложен в них. Снимите, и мы будем сотрудничать.

– Хитришь ты, верно. Расплата за ошибку высока, и это сделать мы пока не сможем.

– Всегда преувеличивала ты последствия божественных деяний. Поверь – не так уж всё плохо на Земле… Но я пойду навстречу. Над океаном Северным весь сектор вручаю вам. Лет этак через двести покажете, что удалось создать, а там обсудим точки сопряжений.

– Ещё вопрос: Царица из Труннурта, мати моя, о дочери, моей сестре, печётся, чей клон Нюрт-3 недавно вдруг пропал. Не был ли ты причиной, и как распорядиться смог ты ём?

– Не знал, что это Нюта, иначе б и преследовать не стал. Пересеклись мы не вовремя. Но с клоном всё хорошо, хотя она в печали – сгореть не удалось. Но снять свою матрицу она мне не позволила, а я не очень настаивал. В конце концов, к таким врагам приятным могу позволить я широкий жест… Теперь на глубине пятикилометровой она живет, и если захотите – в любое время навестить её вы сможете.

– Как это странно всё, но всё ж в душе надеюсь, что разрешенье спрашивать ты стал.

– Поверь, мои года мне много откровений поведали, и гибели ничьей я больше не хочу. Смертями не решаются проблемы, а только множатся… У нас одне заботы, которые судьба определила нам вместе и решать… Я так же слаб и так же я теряюсь, коль миром начинает случайность править. Но это наш мир, лишь приняв его способны уравнять мы чаши весов… Сейчас уйду я… А гонцом моим сама ты, справишь волю иль неволю… Сложна жизнь, но на встречу ещё надеюсь. Прощай. СэйэС БэйннйэБ.

Мард опустился на колени, завалился на бок, и вдруг его формы внутри скафандра изменились, тело начало расплываться, превращаясь в студень. Вот в этой массе образовалась маленькая воронка, в которой закручивались длинные жгуты, вскоре превратившиеся в клубок с узелковыми письменами.

Один человек из окруженья царицы подошёл, вскрыл скафандр, подняв конец шнура, начал читать:

– Блаженствуя в шатэ чарующих олив, мы…

– Достаточно, – торопливо прервала чтение царица. У нас ещё будет время прочитать это.

Глядя на скафандр Марда, царица покачала головой:

– Силен, однако. Мы так не умеем. – Приглашающе махнула рукой «снежным человекам», – Ионэ их рода НойоН и Перний из рода РайппйаР?

Ионэ: Так, Царица.

Мата: Давно мы не виделись. Итак, Мард уверяет, что вы свободой действий наделены в созданье буфера меж вышними и нами. Пусть так, Мард обострил у вышних борьбу за выживание, как метод применив сокрытье информации до полного забвенья, и уверяет, что выбрал среднее, уравновесив ваш закон ЛеввеЛ, и суть его, облегчив для потомков. Насколько вы согласны в этом с ним?

Ионэ: Ведь это не противоречит всей эволюции, и новый вид взрастает способный выживать без памяти родов.

Мата: Искусственный. Так постепенно вся память забудется, что не успеет в гены перейти.  И ладно, техника – она хоть помогает щитить Тсемместу. Но когда леченьем современным скелы свой организм ведут к однообразью, то природным назвать нельзя.

Ионэ: Мозг – от природы, значит всё природно, что ём задумано.

Мата: Так, смерть ведь тоже от природы, что ж ей теперь служить? Превыше всего жизнь, с созданьем новых активов памяти и сохраненьем их на миллиарды лет. Смерть допустима только при сниженье приспособляемости, и постоянная борьба за жизнь – вот наша цель. Ведь, если вид добился привилегий, то он перестаёт бороться и скоро разучается в защите… На ринге жизни не хочу я видеть слабых соперников. Враг должен быть хитёр, силён и дерзок, только тогда сильнее быть и нам…

Перн: Но скелы называют нас богами, а значит, вправе мы решать за них, ведя к навершей цели.

Мата: Нет, не вправе. Нас называют так по схожести деяний, владенью тайных сил… Но если твёрдою рукою вести кого-то к счастью и покою – они ослабнут, а потом и мы решим, что смерть приятней напряженья сил… Чтобы из груды слов и тысячи сомнений мы выделить смогли единое значенье, нам надо почаще видеться. Подумайте над этим.

Словно закончив с ними разговор, царица вновь обратилась к Толику и Вале:

– Не спрашиваю ваш ответ, я знаю – остаться в нашем мире вам невмочь. Вот, возьми, Валека, мой талисман. Он очень, очень древен. Многие в нём силы сохранены. Может, вдруг случится – останешься когда-нибудь одна, и тень сомненья затмит вдруг светоч полуденный. Тогда ты этот камень приложь к главе, и он тебе подскажет твой путь дальнейший… А теперь поведай, о чём тебе тревожна изборна жизнь.

– Поведай, мати, минет ли в годах любовь избывная.

– Ты видела сейчас, как сам Мардук мне клялся в любви, а лет с той поры минуло немало. Не путай быт с любви своей бытьем и не меняй на то, что преходяще.  Страсть, природна – предел священных сил – всего лишь часть любви. Рождая нову жизнь, её оберегая, возносим мы любовь на грайну высоту… Там, наверху, дороги ваши трудны, и для здоровья важны благие эмоции, которые всё чаще к вам приходят довольством плоти, в спорт превращая страсть. Я это не приемлю. Но и не сужу вас. Природа разной быть должна. В ней нет хорошего или плохого, и каждый клон её сам вправе выбирать, чему служить.

– Спасибо, мати. Вы ли для меня открыли истину, иль кто другой откроет, гадать не буду пока я. Уверена лишь в том, что между Вами и Мардом я выбрать не смогу. Надежду я лелею на мир меж вами, хоть и понимаю, как он зыбок. РайаР ХайаХ! Прощайте.

– Ну, а тебя, Тойл, червь сомненья гложет какой-нибудь?

– Мне не по нраву войны, где миллионы безвинных душ до срока прерывают память веков. Но в то же время, войнам не противен закон противоречия РаппаР. В чём я ошибаюсь?

– Ты сам ответил. Безвинные не могут наказаний бремя нести, а смерть – тягчайшее из всех. Конечно, бывают смерти случайные. Закономерность и случайность мир наш равняют. Однако, если счет идёт на миллионы, а скоро пойдет на миллиарды – тут надо задуматься, что может в мире вашем неладно что-то. С перенаселением земли не надо бороться войнами. Не помню я примера, чтоб войны сокращали количество людей. Во время стрессов больше детей рождается… Признаком власти вы признали повеленье и повиновенье, а не судью в противоборстве сил, как было ранее. Но это всё решать, конечно, вам… Есть эмоциональные законы, а есть техничные… Вы разучились писать узлами и даже мыслите сейчас графически. Что понял из всего ты?

– Ничего. Простите, матэ, со временем, быть может, и пойму. Ведь время небом нам ещё не сжато до точки выбора…

Морд – Морфод

Когда Морфод волновался, то становился многословен и зануден. Вроде бы все уже оговорено на десять раз, но его «кратное» напутствие казалось никогда не закончится. Но Лупта (отныне СуйуС Луптоса) это нисколько не раздражало. Он понимал насколько необычна и важна миссия двенадцати. И хотя Морфод постоянно подчеркивает, что лично его результат их миссионерства не интересует, и что затея самих апостолос – посланцев солнечной земли – из них едва ли кто заблуждается относительно роли самого Вездесущего. Он даже не пожалел энергии, чтобы создать вокруг этих восьми золотых стелл прозрачную стену.

«Сооружение, конечно, нужное, – думал Луптос, поглядывая на плывущие ниже облака и гнущиеся под ветром кусты. – Но зачем было привязывать это собрание к жреческой обсерватории? Или Морфод хочет ненавязчиво подчеркнуть, что их миссия выше жреческой?»

Как он резко меняет свои решения. Когда Лупт в первый раз высказал мысль о том, что действия Вездесущего за последние тысячелетия значительно снизили жизненный и умственный потенциал землян, и что надо бы хоть частично вернуть людям веру, успокоить их, отвлечь от агрессивности – Морфод просто рассмеялся, а потом спросил:

– Ещё один защитник униженных и оскорблённых? А ты знаешь, сколько вас таких уже обращались ко мне? Вы что, тупые? Я столько времени и сил убил, чтоб веру разрушить, а ты мне предлагаешь всё вернуть назад? Люди устали? Что, боги больше им не помогают? Вот и отлично! Зачем мне миллионы слабаков? Нужны мне единицы, но такие, которые способны выжить в любых условиях, к тому же без помощи богов.

– Да этих единиц тебе всегда хватало, а массами ты править не способен…

– Что!? Неспособен?! Ими управлять!? Да я способен их просто уничтожить!

– А сможешь?

– Да! И наплевать на вашу мне мораль.

– Тогда последнюю услугу мне окажи: отправь меня на Землю и сделай смертным. Пусть погину я с ними, но душу богу Праххарпу отдам.

– Да с радостью! Упрямцы мне такие здесь не нужны.

Увы, возвращение на Землю было неудачным. За тридцать лет Лупт отвык от человеческого коварства, и жизнь его была недолгой. Морфод оживил его, долго насмехался:

–  Ну, что, как тебя встретили любимые земляне? Защитников встречают, ведь, цветами и пеньем песен хвалебных. Ты хоть успел сказать им как их любишь? И чем тебе пришлось пожертвовать за их здоровье и ум? Ещё помочь им хочешь? Давай, иди, неси им знанья богов.

– Напрасно мне жизнь вернул ты. Здесь своею волей я не останусь. Жизни смысл потерян, когда там гибнут ежечасно такие же, как я.

– Вот ты упрямый Лупт. Считал я другом тебя, а стал ты моим врагом. Ты хочешь, чтобы дольше они жили? Зачем? И почему земные боги им не давали той жизни? Никто, кроме меня не сможет им сейчас дать вечное блаженство. Так пусть они в молитвах имя моё бесстанно повторяют, реча меня Всевышним! А после я подумаю о тех, кто более достоин.

Он вдруг замолчал, задумался, включил враз несколько голограмм, внимательно вглядывался в цветные переплетенья, выключил, резко обернулся к Лупту.

– А ещё здесь… Чем хочешь ты заняться в моей обители?

– Ничем. Пойду на Землю я.

– Упрямец. Впрочем, я не буду тебя неволить. Мне это будет даже интересно понаблюдать. И, кстати, разве один ты сможешь в людях посеять веру. Ведь сотни человек для этого потребны… А, впрочем, сотни – нет. Возьми с собой десяток как ты упрямых…

– Может быть, тринадцать, по лунному пути.

– По лунному? Ну, нет. По солнечному! Вас должно быть двенадцать! Я даже согласен вам в чём-то помочь, но Солнце будет пусть подобно божеству Всевышнему.

– Да Солнцу и до толь немало воздаётся.

– Вот и отлично. Заодно меня молить не забывайте о праве помиловать.

– Однако.

– Ты недоволен?

– Не знаю, право. Ты стоишь, конечно, вровень с богами. Даже выше своим ты быстродействием. И силой жизни обладать такою они не могут… Но как перед людьми тебя представить? Что им вездесущность Им сила нужна с надеждою.

– ТраммарТ – земной ваш бог. Отныне будет Бог Света Сильного – СраммарС. Людям это имя знакомо, и оно уже со мною связано… Или ГрайллйарГ – Высший и Вечный… Но главное: мне надо, чтобы люди жили под солнцем. Вы к именам своим прибавьте звук С. Отныне ты Луптус. Согласен?

– Я, собственно, давно уже не Лупт родительским прозваньем… Но скажи, за всё это, что ты обещаешь?

– Вечную жизнь достойнейшим.

– И сколько их будет?

– В памяти оставить матриц могу хоть сколько, чтобы после драмы вновь землю заселить. А в постоянной жизни ограничу десятком тысяч. Выбирать же сами вы будете.

Двенадцать апостолос подобрать помог Великий Наставник Брахм. Он не случайно носил имя земных богов со звуком Б, потому что был, хотя и не намного, но старше самого Морфода. Это был первый старец, с которым сдружился Вездесущий во время своих первых визитов на Землю.

Перед сошествием Луптос ещё раз зашёл к Брахму.

– Скажи, Вездесущий, насколько верен путь, избранный нами? Сколь лет пройдет до обретенья Веры людьми? И чем всё это закончится?

– В таком серьёзном деле бытьё предугадать едва ли кому возможно. Представь, что ты всего лишь ставишь эксперимент. Ведь жизнь – суть колебанья до крайностей и возвращенье к центру, к оси движенья, медиане, которая прямой быть может лишь в идеале. Здесь не пытайся заменить богов. Создавши диалектики начала колебаний жизненных путей, оне одни, и то лишь приближённо поведают тебе конечный результат. Но окончание не есть вся сумма знаний. Когда эксперимент столетья длится, то промежуточные звенья разветвятся другими звеньями… Иди и пробуй. Помни лишь о главном – не навреди! Ещё запомни: вся Земная Быль не сможет памятью людской забыться. Чтобы богов забыть, люди должны бездушными остаться и в камень превратиться, до полно – даже в камне своя душа есть! Поэтому не акцентируй личностью, Ведь Бог любой – природный или нет – через эмоции лишь только, мольбу услышит, и совсем не важно, какой из них поможет, человеку в минуту бедствия… Горяч ты слишком, хочется тебе не ждать столетья, а уже сейчас людей укрыть пальмирою. Вотще сейчас поспешность. Но я бы не решился переделать характер твой. Землянин ты, и им же оставайся, даже входя в уделище богов… Идите. Буду я за вами тоже присматривать и слово замолвлю при случае.

Речь Морфода лилась плавно, то уплывая вдаль, то возвращая Луптоса к действительности.

– Своей идеей вы избрали науку звёзд СэйэС и её законами СэйррйэС, их человекам упростив до СуйуС – СуйррйуС. СуйуС – пусть это будет отныне вашим званьем… наука требует сомненья, но жизнь – традиция, и миллионы не могут сомневаться и жить лишь разумом. Так пусть живут в спокойствии и  вере, любви и благодати… Сойдя на Землю, избирайте каждый по двенадцать умных сподвижников. Чтоб верою лелея свой жизни путь, они могли  бы,  хоть с помощью Богов, за край взглянуть…

«За край, – усмехнулся СуйуС Луптос. – А если ли он, тот край?».

Вела из племени СлаввалС

М. Быстров

Вела из племени СлаввалС

«Вот развязываю узел, вот клубочек распускаю, запою я песнь…»

Вела из племени СлаввалС, рода Славдрссмптха, не предполагала, что сегодняшнее Вече так затянется, не смазала лицо и руки полынным настоем, и теперь её донимали комары, появившиеся ещё до захода солнца. Она оглянулась. Словно струги под алыми парусами с запада плыли облака. К дождю. Увидев в толпе девочку, помотала головой. Та поняла, подбежала, вынув из туеска на поясе комочек мокрого мха, сделала несколько мазков на лице и руках вензы. Вела кивком головы поблагодарила.

Этот рыжий лохматый свен говорил быстро, проглатывая окончания слов, и дева всё чаще оставляла пропуски на шнуре не успевая выплести условные вензеля. Оставалось надеяться на трёх других служительниц бога Зневвенза. Она загляделась на мелькающие пальцы девы сидящей напротив. Пропусков у неё было меньше, а маленькие узелки выглядели красивее. Ну что ж, завтра всё равно они будут переплетать начисто. Если это вообще кому-нибудь будет надо.

Она слушала как под холмом парни и девки играют в лапту и думала о том, что день сегодня пропал. Начала Вече они ждали с самого утра, а собралось оно далеко после полудня.

Ей было интересно, кого выберут правадом на Ильменье. Хотелось, чтобы стал им Вадм из племени ХраббарХ. Люди говорят, что простоват он, но разве суд между людьми правят по хитрости? Впрочем, молва идёт, что из местных народов никого не выберут, а избирать будут по древнему обычаю. Издревле так сложилось, что лучше всего противоречия меж племенами правит незаинтересованный тривер, то есть правад издалече.

Сначала она слушала оратаев внимательно, пытаясь вникнуть в смысл хваленой мужской логики. Но они говорили всё быстрее, и вскоре её мозг только и мог выхватить группу слов и вспомнить соответствующий вензель. Как проще было бы вязать обычными словами, для которых достаточно всего двадцати восьми узлов, ну или сорока, когда заумна речь.

Стоящий недалеко волхв-распорядитель, поймав её взгляд, спросил знаками, не хочет ли она смениться, и Вела, минуту назад и не помышлявшая об отдыхе, вдруг согласно кивнула головой.

Подошла другая дева и перехватила у неё лукошко с тремя клубочками.

Вела встала с примятой травы, стряхнула с сарафана заблудившегося муравья, отошла к толпе.

Ей уже исполнилось пятнадцать лет, а она никак не может определиться, чему себя посвятить. То ей хочется стать жрицей, чтобы познать все тайны природы, то вступить в женский межплеменной союз ЗаммаЗ, чтобы наравне с мужчинами решать спорные вопросы, то хотелось обыкновенного домашнего уюта, с мерным постукиванием прялки по вечерам, мычанием коров за стеной и весёлой возней ребятишек. Она имеет на это право, потому что живет своим трудом на свободной земле. И как бы ни утверждали спевы, что это их земля, правы, скорее всего, жрецы полагающие, что все земельные споры между русыми южанами и рыжими северянами происходят от стремления людей к богатству. Ведь в других местах эти же племена спокойно живут вместе, и только на торговых волоках люди, словно опоены разрыв-травой, а счастье своё меряют серебряными колечками гривен да мерами янтаря. И каждый норовит хапнуть побольше соседа, часто не понимая сам, зачем ему это надо.

Иногда ей казалось, что она совсем глупая, потому что ну ничегошеньки не понимает в этой жизни. А это значит что ни в СтержретС, ни в ЗаммаЗ ей дороги нет.

Вот и сейчас, слушая очередного оратая, она целиком была на его стороне, но стоило заговорить другому и слова прежнего оказывались неправильными и вредными.

На ряже стоял купец из южных Каззаков, но тоже рыжий. Его халат, как и у большинства казарян, был расшит письменностью бога Граппарга. Он всё говорил правильно, но почему-то, то там, то тут, слышался недовольный ропот.

— Почему вы считаете что правад хазарский их купцам поблажку сделает. Они ведь и без того, контролируют воду Радони. Конечно, лично я, и знаю, многие другие, будут просить вас снизить для хазар донь за торговлю. Но  это ещё не значит, что правад обязательно поддержит нас. Его выбирали не купцы, а волхвы и жрецы, а вы знаете что они выбирают по праве и по чести. Но я не об этом хочу сказать, а о том, что никакой другой союз не принесёт нам порядка и выгоды. Подав руку везантам мы ничего не выиграем, потому что тогда главной дравой на север будут вади Донная и лишь малая толика прорвется по Донапри. А если мы правада возьмём хазарского, то через него усилим своё влияние на востоке.

Речь купца прервал женский голос:

— А нам опять каззарам помогая рядить полки на скиптов. Мы с ними мир скрепили надежно.

— Вот бабьи вербалии. Когда бы преклонились мы Бреввербу, давно бы у коров лишь вымя мяли, забыв про луки, мечи и топоры.

— А сам-то помнишь ли, когда твоя рука привыкла лишь к торговым гирькам.

По знаку волхва-ордонатора громко забухали барабаны, засвистели свирельки. Раздраженно что-то крикнув мазна выхватила кинжал, но опомнившись, бросила его обратно в ножны. Волхв поднял руку. Всё стихло.

— Как смела ты оружье обнажить в Священном Вече? Два года не должна ты появляться среди мужей.

На ряж запрыгнул белесый альбен. Разноцветье священных заплат на его рубище говорило о том, что он поклоняется богу Клеттелку.

— Бизанта наша отчина, — зыкнул он. – Мы с ними одних кровей. Там словов и герменов земля, не говоря о псинах. Пусть журавель летает в небесах, а нам надёжней удержать синицу…

Альбен или не знал, или лгал намеренно. Вела читала бабушкины псайлы, где говориться что беловолосые люди до потопа жили в горах и у северных морей, и что рода дуйччйуд и нэйммйэн на запад с валдайских мест ушли, смешавшись с альпенами и антами. Хермены же ходили постоянно меж югом и севером.

А из толпы кричали:

— От отчины там лишь земля осталась да вера в бога небесного, который заменяет земных богов.

— А разве мало – земля! Да и кресту небесному всегда вы поклонялись, на Крусто-Донетсе творя ему молву. И если он пришел проверить веру вашу на крепость…

— Что проверять её…

Опять забили барабаны и оратай, махнув рукой, спрыгнул с ряжа.

Новый говорун, из нэймов, весь обвешанный перьями птиц, кричал:

— А я хочу ещё раз напомнить о донье западной. У йутов тех законы и роды на наши схожи, и молвы внятны без особого пряженья. Для них прямая выгода, чтоб воссияла Вольгала Старая…

Стоявший рядом с Велой мужик говорил соседу:

— Говорят, там, на югах, сейчас без жертвы богам такие вопросы не решают.

-И что ж им жертвуют?

— По-всякому: кто хлеба кус отломит, кто зареже барашка, а кто и человецу кровь пустит.

— Чудно. Зачем же богам кровь человеце или барашек омре?

— Вера така, что боги – суть те же люди и питае такой же еде что мы. И свежу кров пиють яко бесови люди.

— Так вот с чего там всё перемешалось. Коль боги сошли с ума, что ещё требить от человечи! Вот был бы великим воином, пошел бы походом и укрепил старую веру в народах всих.

— Трудны твои заботы там были бы. Большие грады изменяют людей природу и более не могут понимать они язык зверей и божьей реце не внемле, и речь к богам творяще без вдохновенья, яко вот мы с тобой.

— И верят, что боги их услышат? Смешно.

— Чего же смешного, ведь и здесь не всем сподобие беседы до богов…

У Велы в голове всё перемешалось. Пусть она глупая, но почему никак не могут сговориться эти умные взрослые дядьки?

Она вышла из толпы и спустилась с холма. Сумерки уже окутали землю, но белые мячи ещё были видны и игра продолжалась. Многие парни и девки, скинув рубашки и сарафаны, бегали в чём мать родила. Вела с удовольствием скинула ситцевый с шелковыми оборками сарафан. Легкий ветерок приятно обласкал тело. Играли сразу три команды двумя мячами. Она прикинула в какой команде меньше игроков и заняла свободное место. Теперь всё было понятно. Надо точно бить по мячу, быстро бегать, ловко уворачиваться и без помарок ловить мяч. Она стремглав летела по полю, уворачиваясь от мячей и забыв надуманные проблемы взрослых. Но видно ещё не разыгралась. Мяч больно ударил по голой жопке. Наверняка, будет синяк. Разминая ушиб пошла к штрафникам.

— Вела, больно? Дай помну боль твою заговорю, — участливо пропел один из парней.

— Руки маются в безделье, так помни свои негени, — ответила Вела и, опустившись на колени около девчонок, крикнула. – Лойка, поймай мяч для меня.

— А чего для тебя – то, — взбрыкнул всё тот же парень, так и не придумавший ответную чётку.

— Но ты же уже набегался. Дай поиграть.

Она встала, выгнулась, ловя краем глаза нечайные взгляды парней, и когда Лойка крикнула: «Есть!» — и Вела выбежала на поле – все промолчали.

Однако, вскоре стемнело так, что играть стало невозможно. Побежали к реке, побултыхались в моуве, теплой, словно парное молоко. Откуда-то появились бочажки с квасом, сухари и вяленая с диким чесноком сёмга.

После небольшого пиршества ещё раз искупались и потянулись обратно, на залавок, где было меньше мошки и комаров. Попадали кто на траву, кто на бревна, заготовленные для изб обученными бобрами. Через некоторое время, словно само собой, полилось негромкое пенье.

Вела присела рядом с Лойкой, побренькивающей на семиструнной лютне и вполуха слушавшей парубка из снамов, пытавшегося объяснить какие-то музыкальные тонкости.

— И вот смотри, — рассыпался он. – Перестановка тетрахордов основной лады с добавлением снизу целого тона, дополняет звукоряд до октавы…

Усталость брала своё. Многие уже спали поодиночке или сбившись кучками. Несколько пар постарше удалились в кусты. И только красивый Лойкин голос продолжал навевать тихие жалости: «Чому мова реце, чому плеси жоле, и чи той венеце качае по воле. И чи той венеце качае по воле, плыве из далеце не маенно боле; и чи той венеце качае на воле, не ведая плеци, не ведая боли…»

Новогородье успокаивалось, укутываясь во тьму, затихало, и только разыгравшиеся вдали зарницы словно спешили напомнить, что тишина будет недолгой; да вдали, на Майне, в курне богов времени Времмерва и Сроккорса, горел костер, вокруг которого мелькали пляшущие тени волхвов.

Вела вспомнила, что завтра волхвы и старцы огласят своё решение по выбору правада.  Какое-то смутное беспокойство нарушило её душевное равновесие, и она поспешила домой.

Бабушка не спала. Вела поняла это по чуть слышному пению. Войдя под сень летней вежи, упала на колени рядом с бабулей, обняла.

— Вот темь. На небе ни зги. Не спиться, ба?

— А ти?

— Мне грустно. Или страшно… не знаю я. Всё млеет внутри.

— Парни, верно, душу разбередили. Не время ти ещё заботы о продолженье рода лелеять.

— Я не о том. Другое что-то волнует грудь. Хотя, не знаю я…

— И не спеши узнать. Доверься Великому Сроккорсу.

— А что ты вяжешь?

— Сермягу велняну ти. Ведь день твоей звезды уже через три месяца настанет. Шестнадцать лет – священное число. И на вязанье этом вся родословная твоя должна быть видна, а так же всё, чего достигла к ошнадцати летам.

— Не многого. Всё не могу решиться и выбор сделать. Мне хочется неправые вершенья мужей уметь исправить. Всё мнится мне, что не по праве отец мой и брат погибли.

— Венучи ми, носить оружие ещё не означает быть правым. Сила ЗаммаЗ не только в мечах и луцех. Лишь познав хотя бы часть мистерий древних, ты сможешь научиться отличать от правой мовы тень мнимую.

— Но мало ли читаю я пятна мазни? И звёздами ЗооЗ любое явленье опишу, переведя их в велсеня или перуны.

— Все истинные знанья хранятся лишь в старых, допотопных велсенях и чертах что вырезаны на костях животных и твёрдом камне. После потопа люди искажали звуки СревверС, забыв что стержи небесные прочитаны быть могут двояко.

— Но есть ли ещё места, где бог Храннарх хранит такие знаки.

— Не много. Хотя одно из них, молвь меж людей, здесь недалече, на Вестнем Володе, где карны вольны и маскарады вложени во дни Балтены. Да отыскать едва ли то можно. Хранит их бог Волкан, заветы чтя Кроннорка… Ох, поздно уж. Ти, нучи, мало спишь, с утра себя делами занимая. Ложись. Вот под холстиною мягкой тебя утою. Уж недалече громит и быть грозе, да травы, под сенью сушены, духмяны и сон твой хорошим будет.

— Ты байку мне побае о людях древних?

— Ложись, ложись. Побаю. Неугомонь… О древних? Что ж… Найду ли чётны знаки… Вот. Внемь: «Дале-далече то время мине, но знаки перни противо СкоррокС поведе снамэ, топпоче РоххоР, орути лади…»

Вела слышала эту сказку года три назад и немного помнила её.

«Давным-давно, ещё во времена беловодья, когда белая вода укрывала все горы, людям племени СиллиС выпала доля жить в ледовых домах. Они выдалбливали во льду глубокие норы, укрывали стены и пол шкурами яков и войлоком. Они носили сапоги из шкур горных коз, и шубы из пятнистых барсов. Днем они охотились, а по вечерам пели песни, прославляя богов СиллиС и ЧэйппйэЧ.

А внизу, в зеленых долинах, жили племена ЗайаЗ. Они строили себе дома из брёвен, а одежду носили плетённую. Они пасли коз и коров, сеяли рожь и лён и славили богов БревверБ и ЗайаЗ.

А ещё дальше, у моря, жили племена СтеппетС. Они строили каменные дома, одежду плели из перьев птиц и молились богам КоссоК и СтеппетС.

Но пришло время горячего солнца и растопило льды в горах. И остались племена СиллиС без домов, и спустились в долину, и попросились жить в землях ЗайаЗ. Но не умели они строить дома бревенчатые, и потеряли многое, и хотели иметь больше. Стали они вытеснять племя ЗайаЗ с земли его, и стали брать дома их и жён их, говоря: «Живёте вы по закону БревверБ, а мы по закону ЧэйппйэЧ, и наш закон сильнее вашего».

И пошли люди ЗайаЗ к племени СтеппетС, и приняли от них законы КоссоК. И пришли они, и показали лисам землю их, и научили строить дома».

Рано по утру, со вторыми петухами, глухо забили барабаны в святилище девяти богов – НойоН. С восьми окрестных селищь потянулись люди к Новограду, стачавшему святилище.

Первыми пришли старики, за ними – кто помоложе. А потом и солнце выскользнуло из-за далекой гривы, сопровождаемое звоном колоколов и пением оратории, а полусонная молодежь всё ещё тянулась со всех сторон, быть может более надеясь увидеть не истину, а развлечение от будних дел.

Вела с трудом проснулась лишь при звоне колоколов. Поплелась было к пруду, но бабушка окликнула:

— Куда, унуце, после грозы там мутная вода. Иди-ка, мовой дождевой умою.

Вела вернулась, села на врубок. Бабушка зачерпнула берестяной бадейкой воды из кадки, опрокинула на голову внучки. Та громко завизжала, засучила руками и ногами, но попросила:

— Ещё, ба.

Вторая порция душа привела её в восторг. Растерев волосы внучки полотнищем, бабушка шлёпнула её:

— Беги. Осуше, пока бежишь по лугу. А к людям в сорочье выйди. И косы там сплете.

Луговой моцион прогнал остатки последнего сна. Накинув годную сорочину и на ходу заплетая косы, Вела подошла к толпе как раз к окончанию оратории. Скрестив руки на груди и закрыв глаза,  постаралась уйти в прикромешное состояние, прошептала: «Каюсь во сне вам, Великие Боги Нойона. Младость свою объявляю виновной в размлении духа, и обещаю, Великие Боги, во времени скором дух мой и тело моё укрепятся во бдении вящем…»

Народу было много. Веле  видны были только вершины парных столбов,  укрытые сверху бронзовыми купелями.  Она живо представила, как жрецы наблюдают за движением тени от центрального гномона и проверяют её расстояние до шляпок бронзовых гвоздей, вбитых в каменную стену. Жрецам главным было именно совпадение этих значений с расчётными, а то, ради чего собралась сегодня толпа, было делом второстепенным, имеющим малое отношение к вечности, хотя и называется Великим Вещевом. Что ж, люди стали забывать, что на самом деле значит это слово.

«Ку-ку-у-у! Ку-ку-у-у!» — загудели трубы. Зычный голос, усиленный рупором, воззвал, словно с неба:

— Внимае! Внимае! Внимае! Жреце не реце, Ордоне не орати, Вече не сведене. Дви по дцати мужи омолве мы вечор, стрма зна незнаемо и объя не обное. И посередь их тот, кое ночесь назове волхове, тою волею Небес и силою Земли, что разумом смыслеве и душой почуяве: вой племени КлеттелК, рода Гермнессварнклотлверб, в миру Гермнверб.  Би в СуйуС купече и водином и доиде воем по Велице пути Водина, и ныне ограде капище Водино словом и мечём, и доправе дела во. И ми призове во от бога ТроннорТ до бога КнэйззйэнК, иже присягне вин меж уставе РуйуР и СуйррйуС и буде для нас Правадом, и сведе во плоттолпе се вышни волоки, взверне нам древле НойррйоН–ВойджйоВ. И покоримся мы. Да буде так!

С последними словами шестнадцать почтовых голубей взмыли в небо и полетели в разные стороны.

Звенящая тишина повисла над холмом. Одни были удивлены, другие разочарованы, третьи обнадёжены, но и им о вопреж было вопить. Все прикидывали как повернется жизнь вышних волоков, к чему готовиться, будут ли новые уставы и если будут, то каковы.

И когда тишина слишком уж затянулась, в неё вклинился деланно испуганный шёпот юродивого:

— Руйу-у-уР… Слава хранителю меча одинова… Слава рюрику волокану.

Толпа глубоко вздохнула, зашевелилась, и юродивый завизжал уже в полную силу:

— Слава рюрику. Ведите белого коня! Проснись Асгард! Проснитесь валькирии! Ужо мы без работы вас не оставим!

Другой юродивый подбежал к первому, закричал тыча в него палкой:

— Чего вопие яко дивл, или ти Везанта насыпе гривен!

— А ти юте скупе со вси потрошии!

Они схватили друг друга за волосы и покатились по траве. А Вела снова ничего не понимала.

Волхвы опять доказали своё превосходство над простыми смертными. К приходу нового правада недовольный ропот, вначале возникавший там-сям, утих, и планы людей быстро обрастали новыми надеждами.

В день прибытия рюрия у пирса, где начинался новый волок, народу собралось множество. Кроме местного девятиселья сюда съехались не только любопытствующие всех вышних волоков, но и представители многих племён от Туйуты до Каззакии и от Тройорты до Крайллйары. А купцы понавезли столько товара, будто целый год готовились к этому событию.

Все свободные места были заняты под новые торги, на каждый клочок земли объявлялись родовые претензии, спешно устанавливались тавровые столбы со свисающими с них коврами и ругвами. Соперники устраивали споры, восхваляя свои роды, и всё чаще в руганях обнажались мечи. На прилегающих речках спешно устраивались заводи и возводились верфи, и племенам тэлков становилось всё труднее защищать от вырубки священные рощи. Но всё же пока хозяевами в лесах были они, и редко кто, из самовольно срубивших священное дерево, уходил живым. Пойманного убивали и сжигали на речном плотике, оставляя лишь голову, если на ней были заплетены родовые косички, а часто и просто скальп, когда род был не местным. Если родовые псайлы были вышиты на рубище или наколоты на теле, то оставляли эту лопоть или снимали часть кожи. Всё оставшееся от убитого, как того требовал обычай, отправляли в новоселья пришельцев. Вокруг срубленного дерева тэлки устраивали покаянные гульбища, уповая к богам ГайаГ и ДруйурД.

А развитие волоков требовало много леса, как для полозов и свай, так и для строительства изб и судов.

Казалось, стратегия возникшего противоречия была ясна, и оно может разрешиться только силой, а новому праваду остается упорядочить лишь тактические условия. Никто вслух не говорил, но все готовились к большой войне.

На пирсе, между двуликим богом всего парного Перуном и богом волоков Волканом, стояли волхвы и старейшины. За их спинами сбились в стайку вензы. На поясе Велы опять было лукошко с двумя перегородками и клубочками специальных шнуров – чаша бога Грайллйарга.

Быки парным цугом тянули два струга со спущенными парусами.

Молодёжь, найдя причину для веселья, радостно приветствовала нового правада. Он стоял на баке, сразу за грифоном, скрестив руки на груди. Поскрежетав по отбоям пирса струги замерли.

Теперь Вела хорошо разглядела пришельца. Крепок статью, среднего роста. Судя по рыжим бровям он был рыж, но соблюдая древний обычай всех правадов, судящих разные народы, спрятал свои волосы под плетённый родовыми узорами капр с двурожьем и змеем мудрости Урием, а бороду оплёл семицветными лентами. Из-за его головы выглядывал крест рукояти меча в виде переплетенных папоротниковых листьев – знак волхва. Вела вспомнила завет Одина: «Рюрий должен быть с мечом, но пусть меч будет подальше от рук».            \\\\\\\\\\\\\\\\\\

Гермнверб в сопровождении местного волхва поднялся на специально срубленный ряж с двумя рупорными трубами. Волхв подошел к трубам.

— Се день ми дожде и увиде тои праваде что избрали по воле богов. Имярече Гермнессварнклотлверб племени КлеттелК, согласе ста для нас урием по законам неба РуйуР и СуйррйуС. РуйуР величе праваде!

— Руй-у-у-ур! – многоголосо отозвалась толпа.

Волхв отошёл от рупоров, и его место занял Гермнверб:

— Се дни здесь соборе мнози народе. Ми порозь роде, ряде, мысле и рече – и мнози думе се худо. Но се ладе. Боги ТраппарТ и ТраммарТ почте нам заветы о парнэ и противнэ вси чи нас окружае. Не противе и не семметриче не може родити ново. Нам выпала доля творити повитуше и ми роде! Но се ново не должно перечерте старо. Величе КнэйззйэнК зрити с небе и не дозволе наруше право роде и человеце. И я коляти блюде и чте си закони кои завеща Величе Праваде Водин племени ГрайммйарГ рода Граймхлдскьялвхерсвда. А еже поруше се и не по праве рече – пусть настиже Кара ми и род ми и до переплощени. Да буде так!

И опять взревело вокруг:

— Руй-у-у-ур!!!

Перерезая нить Вела задела пальцем за лезвие и на клубок упало несколько рубиновых капель крови. Замерло сердце, и казалось, прошла целая вечность прежде чем оно снова застучало.

Сразу же устроили первую тризну по самому наболевшему вопросу. От телков и словов выступили по два человека. Потом слово взял правад:

— Когда-то даве, далече туле, живе могуче племе атлос. Готовясь к величе потопе вни порубе все древе и вяже плоти. Без древе пожухэ травэ и земле суше. И ныне там пески лишь на мнози дён пути, где нет муови и дожде капле, не успевая упасть, усоше. Всё пусто там, лишь ветр пески гоняе… Ми должны понять заботы телков. Без вади не буде древе и не буде волок… Однако ж Величе Боже, создав законы парнэ и противнэ, всего дал мнози, и еже дерева совсем не рубе – зачахне лес. Но рубе не должны мы забывать каяле ДруйурД. А те, что срубе, лучше выдерживать в железе и смоле… Теперь я повелев: поднять цене за древе по торгу, а ти, кто срубе трай без позволенья, не убиве, а приведе на суд, чтоб смог он усадив тринадцать треве, где каже телки, взлелеять их. Да буде так!

В ответ было жиденькое молодежное: «Слава Руйуре!». Большинство же людей молча переваривало сказанное.

Выждав немного, правад сказал:

— Теперь, узря мой суд, должны сказать ви, ладе ли сужденье. И еже худо, возопи противи и я обратно удоле.

Однако толпа уже поняла, что решение было единственно верным, и уже дружно заревела:

—   Ла-а-дно!!! Слава Руйуре Правадэ!!!

Тризна продолжилась показательными играми. Первыми состязались мечники. У нового правада было сорок воев. По жребию выбрали одного. Воин правада должен был биться против двух местных, тоже избранных по жребию из доброй сотни желающих. До первой крови. Незадолго до этого скипты придумали новое заделье: чтобы бой долго не затягивать воям давали по полутице браги, что заставляло их спешить пока хмель не ударил в голову. Воин гостей этому нововведению удивился, но брагу выпил. Взяв каждый по два меча начали биться. Гость был силен, достаточно ловок, и защищался успешно, с опасными ответными выпадами. Но и противники ему достались не слабаки. И всё же он заставил себя собраться, крутнулся, полоснул по руке одного из нападавших, но меч другого тут же воткнулся ему в ногу.

Ничья. Хорошая примета для нового правада.

Вела прислушалась к речи купцов.

— Сейчас за ним следят со всех сторон, куда направэ он стопы вначале. Я мыслю перво к вэстним скиптам, чтоб лучше новый волок укрепить.

— А я кажу, на стары волога. Каззарска донь надёжна и до излуки вежи их крепки.

— Вот то-то, до излуки. Когда договориться север не сможет с югом, купцам придётся в два-три раза донь переплачивать.

А Вела думала о том, что если правад поедет к мосхам на Стары волога, то надо обязательно напроситься с ним, и попытаться узнать там о древних велсенях.

Но рюрий Гермнверб не спешил никуда ехать. Только иногда, на два-три дня ходил в ближайшие племена. Сразу по вступлении в должность руйура, или правада, по-местному, он разослал по всему волоковому опечью волосяные словные вербены, дублируя их пятнистыми петнами, графовыми паргами или цветными перуниями – в зависимости от того какую письменность там предпочитали. В вербенах этих он напоминал о Вечных Законах РуйуР и СуйррйуС, излагал нормы «Обычного права» ВайллйаВ, и просил во всех градах, станциях и прочих посельях выбрать из старейшин не менее трех сутяжных заседателей, для рассмотрения простых споров. Да и в самом Новом городе создал он целую судебную палату, освободив себя от мелочных разборов. А на зимнее солнцестоянье определил он Рюрьев день в который наделял подворной землей и лесом на строительство дома всех, кто спокойно прожил здесь более трёх лет.

Жил правад с несколькими своими ватажниками недалеко от жреческих скитов, рядом с кромовым Дятинцем бога Тайддйата, в скитнях, которые сами и построили. Здесь же принимал он многочисленные делегации или пары спорщиков, заранее определяя день приёма. В другое время он обычно ходил по поселью, словно задавшись целью узнать здесь каждого лично. И даже многие споры решал «на ходу». Чаще всего бывал в кузнях и на верфях, где строили ладьи и драги-волокуши, а бывало и большие струги. Перезнакомился со всеми драгерами. Больше всего здесь работало людей из скиптского племени ДраггарД. Племя это было не местным, пришлым с юга. Отпочковавшись от Славных Скиптов, они ушли из древней Патрии, не желая жить под непомерной донью овров, захвативших там все водные дороги. Здесь это племя было малочисленным и потому им приходилось крепко держаться друг друга, не давая своих в обиду. И может быть по этой причине, а может из-за того, что были они хорошими специалистами – местные племена их не любили, твёрдо стоя против расширения здесь строительства и меновых рынков.

На одной из таких верфей правад и познакомился с Вадмом. Гермнверб уже прошёл стапель, когда юноша догнал его.

— Дозволь, правад, слово сказать.

— Ну скажи. Говорить – не по лицу бить.

— Хочу служить в ватаге твоей.

— С чего вдруг? Тобой и здесь не нахвалятся.

— А вы что только лодырей берете?

— Нет, конечно. Только не заскучаешь ли потом по своей работе?

— Возможно. Уйти – не грех, грех – не вернуться.

— Не женат?

— Нет.

— А ласкива есть?

— Есть. Вела.

— Ах, вот оно что. Это тебе она платочки выскет. Ну что ж, до новолуния подумай. Не передумаешь – приходи.

Правад ещё раз окинул фигуру Вадма оценивающим взглядом, спросил:

— Дерёшся часто?

— Не очень. Только когда сильно рассердят.

— Был в битвах? Не приходилось человека убить?

— Н-нет… Но смогу, наверное, когда в бою… Мне Вела говорила про вашу присказку о том, что убивает слабый, а сильный обращает в веру свою. И эти ваши толки мне по душе.

— Ну что ж, коль по душе – я жду. Быть может бог КлоттолК поможет понять друг друга нам.

Так прошло более двух лет. Гермнверб уже ходил к соседним племенам, расширяя свой круг ознакомления. Судебные дела старался вести так, чтобы люди сами находили взаимоприемлемое решение. Даже в сложных делах предлагал спорщикам два-три варианта, с тем, чтобы они сами выбрали нужный.

Гермсвенх был волхв и прекрасно понимал, что дальнейшая история этих народов будет сопровождаться постоянными распрями. Потому что из года в год сюда будет стекаться всё больше и больше людей с беспокойного юга, и для многих из них местные обычаи и  традиции будут пустым звуком, а главным всегда останется поиск и добыча  антиара, который всегда считался здесь лучшим,  а так же лечение болезней.  И эти люди все свои надежды  будут связывать с землями Троннорта и дорогами Дроннорда. Тем более что и климат здесь становится теплее.

Конечно, местные племена понимают что рано или поздно им придется потесниться, но всё же стараются отодвинуть этот срок как можно дальше. Здешние волхвы – скамы даже открывают сколы где учат людей в поисках майн обходиться без смолы упавшей с неба, а обращаться непосредственно к богу МайаМ. Скаманы даже отправляли с этой целью учителей на юг, но у них там было много врагов. Южным перевалочным рынкам это движение на север и обратно необходимо было как воздух, и торговцы всячески прославляли достоинства северных земель.

Вадм возвращался из посыла к славным скиптам, своему дальнему родственному народу, проживающему по десной донье. От отвез им звездные вербены в которых правад предлагал свою помощь для укрепления законности по всем доньям до самого Боспора и обновить старые дороги до Понтийского капища.

На юг Вадм почти всё время шел водой: где на скипте – кожаном челноке, где с попутчиками на плоту. Он родился уже на севере, и Патрею, землю отцов своих, знал только по преданиям.

Здесь многое было совсем не так как на севере. Особенно его удивила централизация всего управления тсарой – подвластной землей – в руках одного человека. Он был и главным правадом, и главным военачальником, и главным составителем законов. Волхвы, к которым, собственно, и был направлен Вадм, могли этому владетелю только давать советы. Правда, к советам этим он прислушивался, потому что ещё были живы в памяти события, когда волохи сумели организовать различные народы в союз ТлэйккйэлТ и ослабить власть могущественных савров.

В низовья Вадм шел с двумя спутниками из гвардии правада. Кажется, им не понравилась служба у рюрия и они решили навсегда остаться на юге.

Самому Вадму служба у правада нравилась. Только вот идя на неё он надеялся больше видеться с Велой, но его надежды не оправдались, потому что довольно часто приходилось ездить посыльным в соседние племена. А сейчас он не видит её уже  четвёртые иды. Правад вообще советовал ему призадержаться на юге, присмотреться к людям, послушать волхвов. Но говорили они более намёками, и терпения у Вадма хватило ненадолго.

Юг его не интересовал. На севере он родился, вырос, полюбил прекрасную девочку Велу. Да и вообще на севере начиналась другая жизнь. Уже более двух лет суды межплеменные правит правад Гермнверб, и люди его уважают. А это значит что у Вадма и Велы впереди счастливое будущее.

Обменяв янтарный окатыш на двух хороших лошадок, обратно Вадм пошёл конной тропой. Эта дорога обещала быть более быстрой, а значит и Велу он увидит на три-четыре дня раньше. Всё складывалось хорошо, если бы не одно омрачающее обстоятельство: он так и не смог найти на здешних базарах достойного подарка Веле. Все ткани тонкой работы, включая и местные ясеневые шелка, были не белыми, а расцвеченными странными узорами, не имеющими никакого отношения к родовым знакам. Он всё же купил пару однотонных голубых полотен, но посчитал такой подарок недостаточным и прикупил третьего коня с красивым женским седлом. Сам он всегда обходился без седла и предпочитал лишний раз пробежаться рядом с лошадью, давая отдых ногам.

Шёл Вадм быстро, отмеряя по сотне долей в сутки, обгоняя не только пешеходцев, но и гонцов на одноколках с пристяжными.

Уже в вышневолочье повстречал цыган – одну кибитку, отбившуюся от табора.

Молодая цыганка, видимо обладавшая некоторой силой МаггаМ, лишь мельком глянула ему в глаза и предложила погадать по ладони. Мать Вадма и сам он родились в полнолуние, на майнах, и потому он не боялся магии средней силы, глядел в глаза гадалки насмешливо и вызывающе. Но, всё же, приклонился к гриве и руку протянул. Слух о том, что цыганские волхования самые сильные, уже укоренился в сознании народов.

Пока она рассматривала ладонь, беззвучно шевеля губами, Вадм, по узорам и узелкам, пытался понять какого она рода. Но волосы её были надежно укрыты банданой с кратким именем.

— Вадмом нарекли тебя родители, — заговорила цыганка. – А люди звать будут Воданом.  Большой ты силы и ума, и род твой древен и корнями своими к Великому Водину идёт. И в скором времени править ты будешь землей Великой. И для народов подвластных, присяжных руке твоей, легка жизнь будет и радостна.

— Ты не плети мне дел великих. Хотел бы больше узнать о личной жизни.

— Всё хорошо. Страсть не пуста твоя. Ты любишь и любим. И будет у тебя сынов и дочерей так много, что на всех земли не хватит… Но будущую нейджйен свою не покидай надолго.

Цыганка насмешливо глянула в глаза Вадма, и ему от чего-то стало не по себе.

— Ну а мне, милок, чего ты нагадаешь?

Он остро глянул в глаза цыганки, толкнул коня вперёд. Но конь, ступив шаг, остановился. Цыганка погладила его гриву, переплела пальцы с пальцами Вадма, певуче проговорила:

— Бывает, ошибаюсь я в своих гаданьях. Мне хочется, чтоб власть принадлежала красивым и сильным воинам. Но скуловек, поверивший цыганке, лишь в даль глядит и под ноги не смотрит. А под ногами знаки, извиваясь, слюною ядовитою полощут священну роспись родовых сапог. И еже она сотрется, забудет воин кто он и откуда, и крепень дел своих своими же руками порушит, и родовой грай прервёт… Твой пояс зонноз красив и родовы шнуры нанизаны бравадно. Но крепко ль? Вдруг прервётся и не оставишь след свой на земле…

Вадм даже не заметил, когда она развязала шнурок прорехи и пальцы оказались внутри шаровар. Он хотел грубо пресечь попытку соблазнения, но всё тело уже полыхало жаром, а пальцы, метнувшиеся перехватить руки гадалки, вдруг заблудились в её волосах.

Цыганка отняла свои руки, вскочила перед ним на лошадь и, обняв, шепнула: «Теперь гони». И Вадм послушно тронул коня.

Осень затянулась. Уже приближались иды Теннета, месяца небесной паутины, а среди листвовой желтизны всё ещё манилась густая прозелень. Значит, бабье лето будет теплым. Этот месяц словно самой природой был дарован для праздника, потому что осенняя суета по подготовке к зиме уже закончилась, а зимняя ещё не началась. И вроде бы рядовое событие – дни осеннего равноденствия — превращались в длительное веселье, особенно если этому способствовала хорошая погода.

Узнав, что ещё некоторое время будет тепло, торговцы ещё пытались прорваться на север. Но всё вышневолочье, уставшее от шума и гама, начало чинить им препятствия, оправдываясь тем, что подошло время священных годин. Послабление давали только путникам из Киявии, на что были свои причины. Во-первых, эта земля помогала держать заслон с юга, а во-вторых, здесь было уже много вышедших оттуда племён, поклонявшихся богине КэйввйэК и строго соблюдающих древние обычаи. С юга эти племена ушли не ради торговли, а от притеснений овров и савров, пытавшихся не столько контролировать пути на север, сколько просто их разорить. Предполагалось что они имели тайный сговор с империей Вез-Ант, набиравшей силу и пытающейся контролировать майны и доньи соседних земель.

Приближающийся праздник обещал быть большим и веселым ещё и потому, что дни забав и пустоделия совпали с новолунием. И чем ближе эти дни подходили, тем больше собиралось к восходу солнца людей на холме СтоллотС – столбовой жреческой обсерватории.

Собственно, праздники уже начались, хотя официально они должны были длиться восемь дней – две семедицы и шестиденья между ними. В этом году солнечный календарь очень близко приблизился к лунному, что для простых людей было знаком свыше и предвещало счастливые времена. Да и для иных жрецов, для кого народные традиции ещё были неотъемлемой частью жизни, это совпадение было предзнаменованием удач, хотя они и понимали, что на рок людской это не повлияет, разве что через посредство веселья и удовольствий, укрепляющих человеческое здоровье.

Незадолго перед праздником собралось вече союза мазанок – ДзаммазД. Вела тоже пришла. Она хотя ещё и не являлась полноправным членом союза, но уже дала клятву богу Зуйузу о неразглашении тайн.

Собрались как всегда перед входом в священный склеп, над которым был насыпан курган. Там, под землей, лежали забальзамированные останки старых ведьм и амазонок, а так же погибших в битвах молодых мазанок. И там же находился главный стаб местного союза.

На этот раз надо было выслушать мнение простых мазанок по одному вопросу: надо ли на праздных состязаниях выступать от имени союза, или же от своего рода – племени. Все, однако, понимали что это вече праздничное, и круг обсуждаемых вопросов может быть очень широк. Попросту говоря, мазанки собрались поболтать и лишний раз почувствовать свою силу, удовлетворить честолюбие. Потому что особых каких-то дел для них в ближайшее время не предвиделось: мужчины вели себя примерно и в драки не рвались.

Вела пришла чуть ли не раньше всех. Повязала на Священный Дуб – СайаС – свои волосяные словы. Присела между огромными, вылезшими из земли корнями, замерла в полудрёме, уплыла в кромешное. Сегодня это получилось легко и непринужденно. В последнее время всё у нее ладилось, всё удавалось играючи, без особого напряжения, и ощущение счастья переполняло её, выплескивалось наружу, одаривая и окружающих своей безмятежностью.

Она летела среди звезд и звезды нежно напевали ей приветственные псалмы, кружа хороводом манили всё дальше и дальше. Потом этот хор запел величальную песнь и Вела уже кружила на лугу в подвенечном платье, а голову украшал огромный свадебный венок. Потом она и Вадм скакали на конях по Солнечной просеке. Лошадь Вадма вырвалась вперед. Вела смеялась и кричала, чтобы суженый подождал её, но Вадм не слышал и уходил всё дальше. Вдруг она увидела что лошадь Вадма скачет по красной луже. Красные брызги долетели до Велы. Она ладонью отёрла лицо и почувствовала терпкий запах крови. А красивая песня уже сменилась на голос старой ведьмы: «Не летай высоко, не смотри далеко. Закружит голова, онемеют слова. Ясень дуб замолчит, только ворон вскричит, и поничуть главы от коварной молвы…».

Очнувшись Вела вскочила на ноги, в страхе огляделась вокруг. Всё было тихо и покойно. Несколько молодых мазанок сидели у корней дуба, другие стояли группками, болтали и весело смеялись.

Вела устало опустилась на корень, погладила его рукой, прошептала: «Это что же такое пророчишь ты мне, дуб-ясенёк? Хватила уж я лиха, не довольно ль. Али круженья мне готовят новые пытанья».

Она встала, подошла к уплотняющейся толпе.

На ряж степенно взошла пожилая амазонка с луком в руке, приложила к тетиве две стрелы, выпустила их в небо. Метнувшись ввысь они тонко запели в двуголосье, где-то на пределе видимости замерли на мгновение и развернувшись понеслись к земле. Амазонка, не двигаясь с места, выбросила руки в стороны, поймала своих певучих вестниц, бережно опустила в тулицу, обратилась к толпе:

— Немало есть схаманов судьбу предсказывающих лишь по полету птиц. Но есть другие, которые узря полет стрелы, вам нарекут победу иль бесславье, жизнь по законам или в беззаконье. Вы думаете, если нам с правадом повезло, то так всегда и будет. Живем мы в мире, где законы пишутся кровью. Не будем спорить было ль так всегда, иль не было, и будет ли когда. Живем сейчас, и именно сейчас, рука должна быть твердой и острым меч… В поденье начнутся веселия предписанные небом, и мы увидим людей гораздых к удали. И жены, как и мужи, будут петь и плясать в венечных украшениях, и прыгать сквозь огонь, и бегать – кто быстрее. А воины покажут стрельбу из луцей… А мы кто?! Ни дивы и ни мужи, не воины и не весталки. Кто мы? На что способны? Почему сегодня собрались здесь? Неужто оно время забудем, когда нас слушали с почтеньем и законы слагали мы?! Я удалью своей обязана союзу и богам ДзаммазД и ДжоввожД, и с именами этими я лук свой подниму в веселии.

Амазонка сошла с ряжа и её место заняла ещё довольно молодая дива.

— Резонно ль нам лезть на рожон сейчас? Сейчас, когда нас обвиняют во всех несчастьях и меркой меряют с отравленным кинжалом, забыв о наших достоинствах. Что мы докажем? Что сильнее мужей? Но мы слабее – это всем известно. И на роду нам всем предписано рожать детей, на что, известно, мужи не способны. И сила наша в этом… А если кому-то очень хочется в мужской отваге проявить себя, то лучше им переодеться в мужской костюм…

— А еже голышом придётся состязаться? – выкрикнул чей-то озорной голос, и другой тут же подхватил:

— Да палочки подвяжем, чего там, и яйца куриные.

Толпа, истомившись возникшим напряжением, расслабилась, со всех сторон послышались советы размежёванные взрывами смеха.

Расстроенная неожиданной развязкой дива спрыгнула с ряжа, и наверх поднялась согбенная старуха.

— Тут говорили, что живём мы в трудное время. Грех нам на бога Мервия сетовать. Преданья нам толкуют что были места и времена где жизнь людей не стоила полушки. Так что живите и наслаждайтесь жизнью, пока Портуна перед вами дверь не прикрыла. Однако, забывать не надо о нашем предназначенье. Коль мы не сможем кровь предотвратить, то боги посетуют на нас. Но если сами мы причиной крови станем – нас боги проклянут. И потому нам надо теснее подняться над распрями племён, чтоб их пресечь…

— А надо ли? – послышался голос. – Народов слишком много стало и в землях северных. И с каждым днём становится всё больше. И если люди сами меры не примут,  то снова на Землю боги нашлют потоп.

В нескольких местах послышался смех. Но смеялись не все. Видимо легенда о всемогущих богах была ещё жива в человеческой памяти, несмотря на все старания жрецов.

Вела подумала, что уж кому-кому, а мазнам следовало бы лучше знать её историю. Она подошла ближе к ряжу и вдруг услышала в разговоре див знакомое имя:

— Вадма, говорят, поставить надо.

— Но как же, он за правада сам горой стоит.

— Да для молвы людской нет гор неодолимых.

— Всё же не честно это. Причины нет прямой чтобы изгнать правада. И приведёт всё это к большой войне.

— Он сам откажется, ведь не захочет здесь кровопролитий.

Третья дева заметила Велу, толкнула подружку. Та обернулась, вначале растерялась, но потом вызывающе смерила Велу взглядом и, подперев руками бока, спросила:

— Всё слышала?

Вела кивнула головой, не в силах произнести ни слова.

— Так, так… Ты богу Зуйузу давала клятву? Смотри, не любит болтливых он.

В эту ночь Вела плохо спала и на следующий день всё буквально валилось из рук. Связав сон из кромешного с тем, что она случайно подслушала, она поняла откуда ждать беду, но не знала как её предотвратить.

Работник из неё сегодня был никудышный. Однако сидеть дома в неизвестности было ещё тяжелее, и Вела всё же направилась к Дятинцу.

Правад планировал переписать клинописью несколько древних преданий о Водане. В частности, надо было объяснить потомкам, как и почему произошло смешивание преданий о Водане, известном рюрии всех вышних волоков, и главном (и единственном) Боге- богов, имевшим власть и над самой природой. Преданья эти хранились в ларях в виде перьевой и узелковой письменности. При переездах это было удобно, но Гермнверб решил оставить копии всех своих архивов у местных жрецов, в подземном Грайллйарге Дятинца. А для этого лучше всего подходила клинопись на глине. Брусочки сырца были заготовлены заранее. Оставалось только смачивать их водой и круглым или трёхгранным стержнем выдавливать набор знаков соответствующих звёздам того или иного созвездия. Причём векторным удлинением необходимо отмечать пространственные перемещения звёзд. После нанесения знаков глиняный брусочек обжигается, покрывается сверху смолой или воском, и в таком состоянии может храниться тысячи лет.

Увидев Велу, правад сразу понял, что она чем-то расстроена, но не стал спешить с расспросами, решив пока просто отвлечь её.

— Как хорошо, что ты пришла, — сказал он. – Мне надо делать перевод с перьевой письменности, а лучше тебя её ни одна венза не знает. Я уже хотел кого-нибудь из волхвов позвать, да с ними надо заранее договариваться.

— Вы простите, что я задержалась. Что-то неважно себя чувствую.

— Ничего страшного. Бруски я вот уже смочил. Ты что выберешь: читать или писать?

— Лучше читать, а то я не твёрдо помню скорости звёзд, ещё напутаю что-нибудь.

— Вот и ладно. Начинай вот с этой гирлянды. Не торопись. Спешить нам некуда.

Вела взяла шнур, на котором были навязаны разноцветные перья птиц, и начала читать. Перлы расплывались перед глазами, с трудом складывались в туги. В синих и зеленых ей мерещился пояс Вадма, в желтых – его лошадь, а красные обжигали пальцы кровью. «О Великие боги, — шепотом взмолилась Вела. — Проясните мне очи и разум, дайте мне сил собраться с мыслями, различать палитру Храммарха и правильно понимать згуты!».

Она хотела продолжать, но правад, видя как действуют на неё цвета, сказал:

— Ну ладно. Сегодня мы ничего писать не будем. Ты чем-то расстроена? Быть может я смогу помочь?

Из глаз Велы вдруг покатились слёзы и она уронила голову на руки. Гермнверб сел рядом, обнял её, погладил по голове. Сквозь слёзы Вела проговорила:

— Я… видела… в кромешном… Вадма… и кровь…

— Ну что ты, девочка, это всего лишь сон. Не всякий сон сбывается.

— Но этот… Ещё я слышала на вече… но клятву я давала… и не могу сказать… Нет, всё же я скажу…

— Не надо говорить. Не стоит рушить священных клятв. Что надо знать мне – я знаю.

— Нет, вы не знаете… Я… Я…

— Всё знаю, девочка. Кому был разум богом освящён,  тот знает наперёд, как поступают люди. А детали мне ни к чему. Я знал, что это будет Вадм. Правдив и смел, умён он – но доверчив. Все уважают его, и рода он древнего. Чтоб устранить меня он лучший кандидат. К тому же, чтоб любви твоей добиться, захочет сделать что-нибудь такое чего другие не могут.

— Но, ведь, не надо этого ему. Зачем? Зачем другие люди хотят столкнуть вас в противостоянии опасном?!

— Зачем? Ты хочешь знать?

— Я видеть врага хочу. Возможно это тот же, что сгубил моих отца и брата?

— Возможно. Но мысль о мщении должна оставить ты. Ведь на пути на этом так просто растерять саму себя. Твои родные знали, на что идут. Что делать, в этой жизни все чем-то жертвуют, и часто даже жизнью, но богиню Калку в том не винят. Там, на югах, в краях червономорских, жизнь слишком беспокойная. Все, кто имеет силу, там борятся за власть. А те, кто мирну жизнь надеется прожить, стремятся под законы ТроннорТ иль КнэйззйэнК.  И вторая причина  конечно в майнах. Издревле люди верят что полная луна в Вышневолочье имеет силу МайннйаМ  и жёнам помогает рожать детей, а так же излечивать болезни. И верят, что жрецы Троннорты не скрывают схему НэйллйэН.  И за луной вослед идут гурьбою люди, и землям, где они проходят, то выгодно, что камни дорогие в казну идут.  Боспорье  южное  всегда  было одной из главных дорог, и кто владел им – многое себе мог позволить. Когда-то там земля звалась Тройорта и другие равнялись на неё. Рюрий там звался триером.  Но слишком сладки были те пути, которыми она тогда владела, все доходы себе присвоив. Кроме того она не захотела делиться схемой НэйллйэН, которая досталась ей издревле. И люди ополчились на неё. Сейчас пути Донапера и Доньи для Вез-анты – серьезный конкурент. Им очень бы хотелось владеть Киявией, но КэйввйэК в наших землях всегда опору найдёт. И вот теперь и здесь наветами смурными торговцы южные пытаются посеять раздор меж генами.  Все люди издавна привыкли верить в молву, и это оказалось оружьем поострее булатного меча.

— Так вот кто враг, Вез-анта! Почему же не соберём мы силы и не пресечем опасное злодейство?

— В своей земле всегда сильны народы, а на чужбине слабеют воины. Нет силы, убедить другой народ в его неправоте.

— Но значит надо исказить молву и в их земле, посеяв ложь и недоверие друг к другу.

— И забыть законы правые? Нет, от своих богов не отступлюсь я, и веру не порушу в законы древние. А СуйррйуС и СуйуС тысячи лет для нас законы правят, и если Вез-анта желает их прославить, то я не буду противиться, и бог КрестсерК, пусть простирает длань над душами поверивших. Должны мы людям просто объяснять значение для них молвы опасной, и укреплять порядок в соседних землях.  К тому ж, по жреческим законам, мы не должны активно жизнь  менять, пытаться изменить судьбу иль волю богов.  Мы – наблюдатели.  Природа  же  творится на основе взаимосвязанных божественных законов числом великих, и волей случая, в природе равноправной.

— Но разве сознанье человеков не часть рутены, и разве их можно разделить?

— Права ты. Природа не делима. Но упростить не значит разделить, и вера – всего лишь часть природы. Наука – сомненье. Но всем в сомненье быть невозможно.

— Что ж делать мне сейчас? Как объяснить всё Вадму? Ведь если он узнает, то с войском на юг пойдет. И даже веря в правость ваших слов – я с ним пойду.

— Войной не разрешишь неправые деянья, а лишь умножишь. Сейчас должна ты быть рядом с ним. Нужны вы друг другу. Власть от молвы неправой недолго длится. Значение наветов объясняя – ему поможешь. И доказать должна ты, что любишь и не ждешь дел ратных от него. И успокой мятущуюся душу. Сына роди ему, значение семьи премного увеличив. Задача трудная, но с нею только ты сумеешь справиться. Готова  ты стать матерью для сына его?

— Да хоть для десяти! Ой… Но… Но рано мне ещё. Семья ведь не по расчету слагается, а по любви.

— Сама себе противоречишь ты. Вы ж любите и есть у вас желанье владеть друг другом. И потом: это любовь лишь только по любви слагается. Семья же – это обязанность, и без расчета невозможно её стварить. Хотя закономерность и случайность равноправны в природе. Но ваша семья особая. По воле случая предрешено ей влиять на судьбы многие, и с честию должны вы пронести крэйз этот.

В первый день  праздника погода не заладилась. Накануне с неба посыпалась морось, превратившаяся к ночи в снежную крупу, и к утру резко похолодало. Но люди этому обрадовались ещё больше. Для них белое одеяние земли и посеребренные деревья были ещё одним предвестником наступающего благоденствия. И если в последние годы молодежь не строго придерживалась порядка, то на этот раз и они поднялись ни-свет-ни-заря, потянулись за стариками, хотя накануне бесчинствовали допоздна.

Солнечная обсерватория находилась на соседнем с Дятинцем холме. На обширной столе Солнечно – Лунной обсерватории концентрическими кольцами стояли столбы из морёного дуба. Центральный столб – гномон – был обшит листами из золота, а направляющие линейки и вешки  сделаны из бронзы. Стены лабиринта РбайллйабР, выложенные из камня, были сплошь испещрены бронзовыми проекционными гвоздями.

На западной укроме холма, за бревенчатым парапетом, собралась большая толпа народа. Самыми счастливыми чувствовали себя те, кто стоял ближе к створу Солнечной просеки. В основном, там были старики и старушки ряженые в праздные платья и двурогие кички, и имеющие по несколько поясных одёжек с бармами и оборками, по которым различались племена и рода.

Вела чуть не проспала и с несколькими припозднившимися девчонками спешила к холму. Снежная крупка, сплошным ковром покрывшая деревянный тротуар, весело хрунькала под кожаными подошвами сапожек. На Веле тоже был тройной пояс Дрес-Сам-Пот, говорящий о том, что в жилах её течёт кровь трех народов ДрессерД, СаммаС и ПоттоП, смешавшихся на протяжении последних сорока колен. Причём поты писали узлами, самы – перьями, а дресы – цветными квадратами, и потому одежда бога СойппйоС на Веле была очень причудлива.

Она направилась было к толпе, но услышала за спиной конский топот. Обернулась. Всадник, вцепившись в гриву и спрятав в ней лицо, почти лежал на коне, но именно по коню Вела узнала его.

Подскакав Вадм выпрямился, воскликнул разгорячено:

— Вела, засоня, везде тебя ищу. Тебя правад зовёт.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Прыгай сюда.

Он протянул девушке руку, но она не двигалась, словно впервые увидев как красив её суженый.

Они замерли.

Влад очнулся первым, наклонился, легко оторвал девушку от земли, усадил впереди себя, негромко произнес:

— К праваду, Чалый.

Конь с места пошел легким намётом, словно и не чувствовал на себе двоих ездоков. Вела чуть не скувыркнулась, но Вадм крепко прижал её к себе, прокричал, перекрывая шум ветра:

— Я рюрия попросил, а он с жрецами договорился, чтобы ты рядом с ним была и с цирка восход наблюдала.

— Да можно ль? Столько шума из-за меня. Не всем жрецам понравится.

— Да разве можешь ты не понравиться?! Вон яка справна да бровна.

— Смеёшься всё – деланно сердито выкрикнула Вела, но сердце её радостно встрепетало, хотя и резанула слух эта привычка Вадма облекать серьезные вещи в шутливую форму.

Подъехав к огороде Вадм остановил коня, спрыгнул, снял Велу. Словно нечаянно задержал в объятьях, заглянул в глубокие таинственные глаза, пытаясь прочитать в них ответ на свой немой вопрос, вздохнул, отпустил девушку, взмахнул рукой:

— Вон он стоит. Иди.

— Боюсь. А вдруг чего не так ты понял? Вдруг прогонят жрецы?

— Да как посмеют на восходе солнца! Иди смелее.

— Пойдем вдвоём.

— Ну что ты, обо мне и речи быть не может. Беги, никто не смотрит. Не до тебя им… Хотя, быть может, затмишь ты Солнце сегодня и бог РеппеР неправильно отметит точки ЗгайагЗ, а в письменах своих жрецы исправят схемы, отметив восхождение звезды сверхъяркой.

— Баляга ты. Вот еже я сёдень в загаде к Солнцу собъюсь и попрошу не то –побью тебя.

— Молву свою творя ты думай обо мне, и я даю поруку – всё сбудется!

Вела бежала к кучке волхвов, где стоял и правад, и настороженно поглядывала на жрецов, готовая в любой момент повернуть обратно. Но жрецам сейчас действительно было не до неё. Все смотрели в сторону священного лося – пятилетка, стоящего на специальной дорожке с восточной стороны холма.

Священные лоси бога Сойллйоса  выводились специально, и отличались более круто загнутыми вверх рогами и тринадцатью светлыми пятнами, формой почти точно копирующими форму созвездий ЗооЗ. Правда люди поговаривают, что жрецы уже разучились выводить абсолютно морфемные породы и теперь просто подмазывают пятна. Но жрецам это прощалось. Ведь за последние тысячелетия жизнь изменилась настолько, что стало трудно сохранять древние знания и ещё труднее применять их на практике.

Но вот деревья на далекой Солнечной просеке ярко вспыхнули, потом сверкнули первые лучи. Они пробежали по верхушкам столбов, упали на лица людей, и вдруг, в похожие на ладони рога лося, выкатилось Его Величество Сойл.

Заиграли две свирельки и лось медленно двинулся вперед, неся огненный шар. И когда солнце оторвалось от рогов и начало самостоятельно карабкаться к точке бога Скэйппйэкса люди вскинули руки к небу и запели Величальную песнь.

«Оххо, Велико СоллоС вечное, Соло ярко- яркое, да пресветлое, ты плывёшь по небушку синему, по своей надёжной дороженьке. Ох да СоллоС красно- прекрасное, светишь ты во все, во все стороны, освещаешь путь Богу древнему, Богу мудрому да всесильному. Ты свети, свети Соло ясное, укажи Ему землю добрую, землю мягкую, землю твёрдую, землю нежную, землю гордую. На земле на той  росные луга, на земле на той тучные стога; укажи Ему реки вольные, да хлеба в полях спелостойные; покажи людей всё умеющих, и главу пред ним преклоняющих. Ох, да СоллоС светло- пресветлое,  покажи дорогу его богам, ох его богам, да его рабам, ох его рабам, да нашим царям.  Пусть приходят к нам с четырёх сторон, принесут пусть нам неба перезвон, пусть напомнят нам время старое, время старое да удалое».

После прославления Солнца все спустились в священную дубраву и повязали на ветви священных дубов свои Тсеппесты – просьбы и пожелания богам. Тсепы были разной формы, разных цветов и сделаны из различных материалов – и в мгновение ока дубы преобразились, казалось даже двинулись в медленном танце, заражаясь веселием людей. Все эти люди не раз приходили сюда в трудную минуту – и по одиночке, и парами, и группами – но только четыре раза в году они собирались здесь все.

Повязав свои пожелания люди разбились на пары и начали танцевать священные танцы богов СлаввалС, ГаппаГ, ГнаттанГ, ЗайджйаЗ, кружась по ходу солнца в двух – и трехтактном ритме.

После танцев начались игры. Обычно они открывались жмурками, прятками или догоняшками – пятнашками. Но здесь уже никакого распорядка не было и люди играли кто-во-что-горазд: и в лапту, и в выжигалки, и в большой мяч, который можно было пинать и кидать. И было несколько игр с канатами, и ходьба на руках и ходулях, и бились мешками с травой, прыгали с шестами и без. Игр было много, и люди, пробуя себя во всех, постепенно переходили к своим любимым занятиям.

Но в первый день сильно себя старались не утруждать. Потому что впереди было три дня состязаний. В эти три-четыре дня многие будут себя истощать, чтобы после, в конце четвертого дня, легче войти в кромешное и узнать что-то новое о себе и о людях.

Вела и Вадм поиграли в жмурки, в прятки, где прятались и водили на пару, потом покачались на качелях. Потом бесцельно бродили среди дубов, взявшись за руки. Они и без игр, только от своего единения, получали огромный заряд положительной энергии, и счастье переполняло их сердца. Для Велы все недавние страхи отодвинулись куда-то очень далеко, и, подбодренная правадом, она верила что у неё хватит сил повлиять на Вадма и остеречь его от возможных ошибок.

Они проходили мимо решета – сооружения из жердей, брёвен и верёвок, высотой в три-четыре человеческих роста, предназначенного для игры в трёхмерные догонялки.

Там уже бегали человек пятнадцать. Послеполуденное солнце припекло и голящие игроки  раздевались чуть не до нага, и только несколько человек, возможно желающие пропотеть, бегали в шерстяных куртках или жилетах.

— Вела, Вадм, идите к нам, — окликнули их.

Вадм остановился, взглянул на Велу, зная что ей эта игра очень нравится. Она нерешительно пожала плечами,  потом согласилась.

Они вошли внутрь, скинули верхнюю одежду, попрыгали разминаясь на еловом лапнике, настеленном в опасных местах, не спеша втянулись в игру.

Вела была здесь в своей стихии. С детства любившая лазить по деревьям, и выросшая в синяках, ссадинах и шишках, она казалось, совсем не боялась высоты. Возможно,  это было наследственное, потому что когда-то, более тысячи дет назад, её предки жили на дубах. Ещё в детстве она удивляла взрослых, лазая по деревьям так, будто вместо пальцев у неё росли когти. Иные даже внимательно её пальцы рассматривали, и, несмотря на царапины и ссадины, находили их красивыми.

Предки Вадма наоборот были связаны с землей,  лошадьми, лодками, и по деревьям лазили нечасто. И Вадм высоты не то чтобы боялся, но чувствовал себя на ней неуютно. Естественно, что и голить в этой игре ему приходилось чаще. Он сердился на себя, спешил, падал, и если бы не Вела, или кто-то другой, сжалившийся, не подставлялись ему специально, то он обходил бы эту игру стороной.

Но сегодня им предстояло напугаться обоим. Вадм сорвался. Падение здесь было делом обычным и Вела не поняла почему она рванулась ему на помощь. Она дотянулась до него рукой, повиснув на ногах изменила траекторию его падения, сорвалась сама. Раньше она не раз соскальзывала на землю по наклонному шесту, на который сейчас падала. Но сейчас, почему-то сразу мертвой хваткой, уцепилась за него руками. Раздался треск и шест ощетинился острой щепой.

Только теперь Вела вспомнила, что ещё в начале игры, дотронувшись до него, поняла что это место надо обходить стороной, но увлеченная игрой забыла, и только подсознание помнило об опасности.

Два парня отвязывали сломавшийся шест. Другие продолжали играть. У Велы же настроение испортилось. В случившемся она увидела злую волю рока, и впервые засомневалась в возможностях своего сознания. А ведь ей казалось что отщитить Вадма от беды она может только разумными, сознательными действиями.

В первый, а особенно во второй день новолуния, игры приобрели какую-то нервическую окраску. Люди были возбуждены, меньше контролировали свои эмоции, чаще возникали ссоры до драк, чаще звучал смех, переходящий в истерический хохот, чаще люди падали от изнеможения, не рассчитав своих сил.

Причину этого все знали: дубрава, где проходили игрища, была в сильнейшей зоне МайаМ. Усилившиеся из-за новолуния лунные, солнечные и подземные излучения, возбуждали людей, доводили до состояния  эйфории.

Кроме того многие женщины в это время готовились зачать или родить ребенка, и эта попытка, совместить расчет с любовью и страстью, выбивала из колеи.

Вела не раз уже спрашивала себя, готова ли она стать матерью, и каждый раз убеждала: нет, не готова. И в разговорах с бабушкой частенько кружила около этой темы. Но та стояла на своём: «Душа, — де, — человека сама всё знает. Ни подгонять её, и ни в тенёта путать нельзя. Лишь надо слушать внимательно. И если с песнею Луны её желанья не совпадут – не страшно это. Знать бог ТэйннйэТ ей знанья укровенны поведал». Вела и настроилась на то, что бог ВреммерВ не дал ещё ей знака и даст нескоро.

И первый, и второй день новолуния прошли спокойно. И третий уж перевалил за полдень.

Они выезжали лошадей на Солнечной просеке и изрядно промерзли. Спустились в дубраву погреться и дать остыть лошадкам.

— Давай пробежимся до скита, — сказал Вадм, и свистнув своих четвероногих они побежали к ручью.

Скитов в дубраве было много. Первая землянка была занята парочкой, и ребята не стали им мешать, побежали дальше вверх по ручью, нашли свободную. В этом полуземляном домишке можно было жить в любой мороз. Снизу до половины глинобитный, выше он был набран из брёвен. Перекрывался тоже брёвнами, берестой и дерном. Внизу, под домиком, была тоже глинобитная печь, с топкой выходящей наружу и подземным дымоходом. Внутри скитня была разделена ширмой из кожи на два закутка. В первом стояло долбленое деревянное корыто для омовений, во втором сооружена лежанка.

Вадм и Вела растопили печь. Сначала сухими ветками, а сверху наложили куски торфа и бурого угля. Скинули верхнюю одежду, повесив её на стену землянки, откинув пологи вошли внутрь. Внутри ещё было холодно и неуютно.

— А я бы даже искупался, — сказал Вадм увидев корыто. – Давай, наносим воды, пока прогревается.

— Давай, — радостно согласилась Вела в предвкушении теплой ванны.

Берестяными ведрами они наносили воду из ручья. В землянке стало уже тепло и они разделись до нага, вынули из жарушки несколько горячих камней, опустили их в воду и с удовольствием залезли в корыто. Положив голову на грудь Вадма Вела разомлела, стало хорошо и покойно. Вадм обнял её, обнюхивая волосы проговорил:

— Ласка ты моя.

Возбужденное мужское достоинство уперлось в живот Велы, она отодвинулась, проговорила:

— Не балуй, — но по телу уже начал разливаться огонь. Она не раз видела Вадма в возбужденном состоянии, и в последнее время ей всё чаще хотелось потрогать его палос, однако разум лего прогонял эти желания прочь. Сейчас же разум вдруг заметался словно мышь застигнутая в амбаре, а огонь желания разливался всё сильнее. Вадм гладил ей груди, живот, шептал на ухо не раз слышанные слова, которые сейчас звучали волшебной музыкой. Она взяла палос рукой, желая отодвинуть его в сторону, и уже не смогла разжать пальцы. Прерывающимся голосом проговорила:

— Т-те-бе н-надо… было… сходить к весталкам.

— Я не могу с ними делить любовь к тебе.

— Лю-бовь… и вожделенье – это разно… Дай руку… вот… сюда…

И тут её разум наконец-то осознал, что время пришло, и она перестала противиться своим чувствам.

А через сорок недель, во время летнего солнцестояния, на той же Майне, Вела родила сына. Ещё до рождения она сшила ему священную пелену ПэйллйэП, на которой вышила всю его родословную. А после вышила время и место рождения и положение звёзд, закодировав специальными знаками. Это имя полагалось держать в тайне, чтобы охранить дите от сглазу. И только самые близкие могли его прочитать. Зато все знали его краткое имя – Славскипс.

Теперь в правадовы посылы они ходили втроём, да и молились чаще трём богам: Дромморду – богу пешего и конного пути; Дроггорду – богу полозовых волоков; и Дровворду – богу водных путей.

На спаде весеннего половодья от заката пришли полабские купцы, напрвлявшиеся в земли  lex mosque и дале, где ещё влоги охранялись по правовым обычаям. Задержавшись на два дня, в первый они возложили дары богу волоков ВайллйаВ, повязали перед ним Тсеппесты, и долго прыгали вокруг, выкрикивая: «Пхести Ваал! Пхести Ваал!». А на следующий день и местные жители не смогли удержаться, и весь день водили хороводы и пели песни, прославляя богов ХайллйаХ и ДайннйаД, крича на манер пришельцев: «Хэйли Дэй! Хэйли Дэй!».

Ещё два дня пришлые купцы скупали у местных товар, который можно было было бы выгодно обменять или продать.  Но не дремали и  местные купцы. Они давно уже собрались ехать к мосхам за свежим посевным зерном и разными восточными товарами, но планировали отъезд на две недели позже. Теперь же, поняв, что упускают момент, решили если и отстать, то, хотя бы, ненамного.  Все, кто не мог ехать сам, несли купцам товары, янтарь, доньги или что-нибудь дорогое для обмена, прикладывая списки с заказами. Доньги начали лить недавно, на свой страх и риск. Жрецов как ни упрашивали, а тайну древних денег они так и не открыли. Возможно не знали и сами. Основные составляющие правад знал: золото, серебро и титан – Солнце, Луна и Земля; но никто не знал процентное соотношение и секреты выплавки титана. Решили ограничиться золотом и серебром. Однако из-за дороговизны серебра основную массу составляло золото и деньги получились тяжеловатыми. И хотя были предложения о включении в сплав меди и олова, но портить благородные металлы никто не решился.

Потому на деньги сильно не надеялись и купцам несли серебряные, золотые и янтарные кусочки; кристаллики драгоценных и полудрагоценных камней; слитки меди, железа и олова; меха, шкуры и одежды из них; берестяные бочки, вёдра, туеза и другие чоботы; и прочее.

Перед отъездом  для последних напутствий собралось вече. Собрались вроде бы так, покалякать. Но была и главная цель: отправить двух-трех верных людей, дабы потом сравнить цены с купеческими и не дать купцам сильно себя обмануть. Долго и не рядили. Выбор пал на Вадма и Велу.

Вадм, Вела и рюрий стояли рядом. Услышав решение, переглянулись. Вадм спросил:

— Может нам отказаться?

Но Вела возмутилась:

— Ты что, я так давно мечтала туда опасть! – осеклась, посмотрела на правада. – Вы нас отпустите?

— Конечно. И сам я думал когда-нибудь отправить туда гонца, иль самому поехать. Но коль такая оказия – езжайте. Сам не могу сейчас. С Киявии вот-вот послы прибудут и с местными волхвами разговоры будут вести. Мне надо знать о чём там будет толк. Перед отъездом ко мне зайдите. Я письма напишу жрецам, волхвам, праваду и люду прочему. Быть может будет польза, хотя всё так старо, что я скажу…

— Так  значит в путь?! – Вела запрыгала от радости, расцеловала Вадма и правада.  – Как я взглянуть мечтала… Когда же?

— Два дня у нас на сборы.

Перед отъездом долго сидели у правада. Веле хотелось больше выведать у него о том, как найти старые письмена, но рюрий и сам, похоже, этого не знал.

— А так ли важны сами письмена, — спросил он. – Их, ведь ещё суметь прочитать надо. Не факт, что они будут написаны только священной письменностью. Есть более простой способ узнать древние знания – вступить в жреческую школу. Я могу за тебя слово сказать. Жрецы ко мне ещё пока прислушиваются.

— Но их ученики, не знаю почему, семью иметь не могут, тем более детей. Я на такое решиться не могу.

— Всё потому, что слабыми нас делает привязанность в родстве. В любви мы забываем священную обязанность тайн сохраненья. Но если вся семья себя им посвятит, то это, в виде исключенья вполне возможно.

— Но почему нужно храненье тайн? Что в них особого, чего понять не смогут простые смертные?

— Да многого. Хотя бы, как раз вот этого. Того, что они смертны, а избранные почему-то могут жить вечно.  Не каждому понять возможно, что вечность – это тяжёлый труд у бога РайаР, и к этому труду не каждый приспособлен. Бог выбирает сам, и не посмотрит, кто перед ним, жрец или пахарь. Среди жрецов, ведь, тоже не много избранных, а остальные скрывают естество, чтоб легче было законы сохранять древнейшие. Да и нельзя всем жить в вечности. Люди за счёт того живут, что разные, и что ещё важна здесь «родовая вечность», к потомкам нашим переходящая. Давно известно, что болезни наши слабеют у детей, и человечество, благодаря сему, сильней становится.

— Но, разве над богами всеми сильнейший – Бог РайаР?

— У богов сильнейших нет имени. Ведь, Они в себя вбирают все имена предшественных богов.

— Разве сильнейший не один?

— Их два. Один, невидимый, исходит из природы, следя за тем, чтобы противоборство в природе соблюдалось. А другой, может стать видимым, когда захочет беседовать с тобой. Ему важнее техники развитье, а природу может допустить, когда она ему мешать не будет в развитье техники.

— Они противники?

— Союзники, скорее, и иногда бок о бок могут встать, хотя в другое время  готовы друг друга уничтожить. Что делать, ведь, чем более  желаний у тебя, тем  боле  вкруг тебя борьбы противоречий.

— Так значит, они без имени?

— Каждый из нас может назвать его тем именем, что именно сейчас ему нужнее. Но часто называют просто древнейший  – ХайаХ, иль вечный – ХайллйаХ, или ХаннаХ – во времени сокрытом. Или ДрайарД – далёкий искуснейший, или ХсуддусХ – невидимый, иль СуйуС, СуйррйуС – законы излагающий…

— Как странно всё.  Ужо поверю я, что нет нужды в познанье тех мистерий, и надо прежде хорошо подумать, наверное…

Провожая, правад вышел с ларем в руках, подал письма. Он всегда знакомил посланцев с содержанием своих вербен, так же поступил и на этот раз.

Волхвам и праваду Рюрий как обычно писал о том, что на них возложена особая миссия по сохранению порядка древнего, а войны межплеменные могут его нарушить. Чтоб это не случилось надо старцам советовать родниться кровью меж племенами соседними, а тако и дальними. И в каждом граде, невест и мужей знатных посылая, землей дружить. А за основу для всех законы брать Славвалсы и Суйррйуса, что справедливость блюдут и старину и мирные решенья предлагают народам всим.

Вадм и Вела дочитали письма и правад положил их в ларь, запечатал, говоря:

— Вы у меня из всех, здесь, самые близкие, и вам доверить я могу такое, что с иными не стал бы обсуждать.  Когда сюда я шел, я знал, что после рюрия Водина в Вольгале Великой тысячу лет войн не было. Хотелось бы и мне такое же соотношение сил оставить. Но я не бог, и только от того, каких найду помощников, зависеть будет исход. И на вас я возлагаю надежду сильную.

— Сомненье имею я, — сказал Вадм. – Я слышал, что без битв слабеют люди. Насколько верно это?

— Всегда есть люди, думающи так. Все люди, суть – рабы своих привычек. И, ежели,  привыкнут решать проблемы с помощью меча, то по-другому будут неспособны. А для богов, я думаю, ум поважнее драки, и надо стремиться к этому.

— Ну что ж, ради такого дела мы послужим, — сказал Вадм. – И если будет надо, я без сомненья голову сложу. Однако сможем ли мы то, что и волхвам не часто удается?

— Вот. От тебя волхвы тем и отличны, что идеи их не влекут, и голову слагать за это они не будут. Они только помогут в меру сил, когда к ним люди с просьбой обратятся. Но люди часто предпочитают обходиться сами. Народы сильны здесь, и эта сила покоит их обманом… Итак, вы к мосхам отвезете этот ларь. И с вами двое пойдут ватажников, что захотят наверное там остаться, а может уйдут и дале… Погода вот переменится и через шесть дней догонит вас мокрый снег. Смотрите чтоб не застал он на Вышнем Волоке. На Мсте, перед волочьем, уёмно место, там и переждите.  Не знаю, докуль доедете, до Тверди ли до Маски, но задержитесь там на пару месяцев, послушайте о чём народ толкует. Нам с ними жить бок-о-бок… Мда-а, тринадцать дён пути – срок все-таки не малый. Быть может снизойдут до нашей воли боги – построим прямые волога как на Валдаве и время путнее скратим наполовину… Вы связь со мной держите постоянно соколью, на голубь не надейтесь.  Ну, пусть бог ЗдроввордЗ драву не переменит, а СайммйаС ваше тело пусть укрепит.

Ещё не вошедшая в берега река плавно и неторопливо катила свои воды навстречу тринадцати лодьям. Ветер был почти встречным, северо-восточным, и паруса не ставили. Здесь ещё была вымощена береговая тягловая дорожка, и лодьи тянулись впряжными быками – зубрами. Зубры тянули ходко, почти бежали, и волосяные канаты то звенели как струны, то ныряли с плеском словно крупная стерлядь.

Ладья, в которой были Вадм и Вела, шла последней. Кроме них и Слава здесь были ещё два ватажника, два гребца и купец с семилетним сыном. И хотя лодка была десятивёсельной, но по десяти гребцов на торговые суда никогда не набирали, потому что ими могли быть как сами пассажиры и купцы, так и побережные жители.

На руле стояли по очереди, в том числе и Вела. Ей только сделали поблажку втрое сократив время. Рулить умели все. К этому приучали с детства. По берегам рек здесь уже не одно тысячелетие ставились створные меты, только иногда поправляемые при смещении стрежени.

Первый день пути подходил к концу. Солнце быстро падало в своё лесное логово. Начальная суета закончилась, путники успокоились и начали искать себе заделье. Гребцы и ватажники или играли в нарды или садились за весла подразмять мышцы. Вадм стоял за рулём. Вела сидела рядом, держа на коленях задремавшего Слава. Купец подогнув под себя ноги медитировал на баке перед идолом бога Баккаба. Его сынишка держался за правило руля, помогая Вадму.

— Как думаешь, Вадм, когда прямые волога уставим? – спросила Вела. – Вот было б славно: шесть – семь сточей вместо тринадцати.

— Не скоро верно.

— Почему? Правад уж в письмах всем пишет. И ставить вот-вот начнут.

— Правад он волхв, а не воловник. И как бы он ни озаботился о цели вышней, но скоро поймет свою ошибку. По вади люди живут тысячи лет. Это не просто хлеб их, а весь смысл жизни. И можно ль беззаботно отнять такое. Да и лесные жители тому не рады. Не любят они гам и суету, что волога всегда сопровождают.

— Да, но… правад он что, не понимает?

— Пока не понимает. Хотя мне это странно. Не раз я говорил ему о том. Возможно, блажну цель себе поставив, захочет он законы Суйр усилить, в них увидеть чая взрождение Главвалги.

— Он от законов Славных не отходит.

— Ты знаешь, спор наш длится тысячи лет, а значит он бессмыслен сейчас меж нами.  Прямые волога нужны купцам. Ни родам ни праваду в них нужды нет.

— Откуда тебе известно?

— Я у наших бываю часто. А ты знаешь, что неторопливу беседу старцев люблю я слушать.

— И об этом праваду ты говорил?

— Конечно. И слушал он внимательно. И это ещё не факт, что землю межевую сторговали меж телками и чудью. Прямые волога всегда не могут идти по меже.

— Мда-а. Как всё сложно, — Вела разочарованно вздохнула. – Когда-то мне казалось что добрых помыслов довольно чтобы в миру порядок блюсти… Грен, осторожно! За борт не вывались! – крикнула она сыну купца, опасно приподнявшемуся над фальшбортом.

Обрадовавшись окончанию непонятного разговора взрослых, Грен спросил:

— Нини, а правда, что у Солнца под землей нора есть, по которой в ночи он катится.

— А почему спросил ты? Не веришь этому?

— Не знаю. По розно говорят.

— И бравно, что сомневаешься. Лишь научившись сравнивать, достигнешь мудры. Но я тебе задам загадку, которую ты утром должен разрешить. Заметь, в каком созвездье Солнце за горизонт опустится.

— Я знаю, в созвездии Краббарка. И в нём же оно взойдет.

— О, блажно. И значит, что всё небо вместе с Солнцем проходит через нору?

— Всё небо?! Вы шутите? Не может струг огромный в чёлн превратиться, а полотнище пролезть в игольное ушко.

— Да? В самом деле. Но как же  получается? Вот странно. Надо подумать. Проверим утром ещё раз, и может быть причину поймем… А ты наверно часто с отцом путь держишь?

— С пеленок, говорят.

— А мами с вами ходит?

— Ходила ране, а теперь с малыми дома сидит.

— Ти нравится здесь?

— Да.  Привык уж. Жаль не поехал Прак с нами, мой дружень. Ране мы часто ходили с ним, а ноне захилел батька его. Дя Вадм, а Вы научите меня такие же строить лодьи?

— А молву творишь Дайллйаду?

— Отныне сотворю… Дя Вадм, а драги лучше, чем лодьи, или наоборот.

— Да можно ль их сравнивать? Драги для льда и сушних волоков, а лодки лишь для воды. Есть вещи в мире, что сравненью не подлежат. Ты можешь сказать что лучше: Земля иль Солнце?

— Солнце, наверное. Оно теплее.

— А зимой тебе хватает его тепла?

— Нет. Зимой оно не очень.

— Вот то-то же. Зимой Земля согреет. Ведь торф, и уголь, и дерево – всё из земли. Так что же лучше, Солнце иль Земля? А може вода?

— Обои хорошие. И воду я люблю.

Вадм, вздохнул, о чем-то задумался, потом тихо проговорил:

— И воду я люблю… Вода моя подруга… И Вела иногда ревнует меня к ней…

— Дя Вадм, уж часть закончилась, и колба давно пуста, – Грен показал на водяные часы. – Кто должен сменить Вас?

— Вела. Но пусть пока понянькает дитё, я постою.

— Нет, Вадм, устала я сидеть. А Слава будить уж надо – тяжко спать на закате.

Она положила сына на дерюжку, встала к рулю. Слав недовольно посопел, потеряв материнские руки, потыкался в жесткое бортье, ещё пытаясь поспать, но скоро бденье пересилило, он поднялся, захныкал, увидев мать у руля. Грен опустился на колени перед скамейкой, затявкал собачкой, отвлек, вдруг перестал лаять, спросил:

— Нини, а что означает имя Слав?

— ВайллйаВ – закон, порядок обычаев, а Слав – соединение законов.

— Вадм, Вела, не пора ли вечерять, — крикнул один из ватажников.

— Во, очень кстати. Иди, Вела, перекусите, малого покорми, а я пока за правилом  постою, — сразу же откликнулся Вадм.

— Вадм, а что такое – закон? – спросил Грен.

— Закон? Ну, если звук «з»  чаще всего имеет значение священного знака, а кон – это счёт, порядок, последовательность… Порядок знаков? А может быть знаки определяющие порядок жизни? Некая условность, которой люди должны придерживаться.

— А что такое условность?

— Это, наверное, договор между людьми. Вот, например,  договорились люди по реке поставить стержи — створовые знаки и направленье по ним держать. А если выйдут в море, где берегов не видно, то договариваются по звёздам править путь, небесным стержам. Договорились – значит условились.

— Значит, законы можно менять, когда то надо.

— Ого, — Вадм рассмеялся. – Вывод смел… Есть вечные законы, небесные, что неподвластны воле людей, и даже воле всей земной природы. А есть законы земные,  зависимые от природы, но не от человека;  и есть законы человеческие, что люди составляют для себя, чтоб жить было удобно. Вот слово человек с чего произошло? Скала – ступени, века – жизнь, судьба. И в этом слове совмещенье природных и людских законов, с которых наша жизнь зависит. Менять их можно только осторожно, чтоб чью-то жизнь совсем не зачеркнуть.

— Эй, сыне, — окликнул купец. – иди вечерять, не то останется ти ложка да плошка.

Грен ушел. Быстро сгущались сумерки. На стержах створа, за слюдяными очнями, зажгли сальные лампадки. Ближняя горела зеленым огнем, дальняя красным.

На первой ладье два раза прозвонил колокол, оповещающий о встречном движении, и из-за поворота выплыли два плота с белыми фонарями по левому борту. С них не спеша накатывались звуки негромкой песни.

«… Плели мне перуны, вязали мне ругвы, чтоб сверил по ним я чужие хоругвы… Садился во лодонь, ховал обереги, а колокол – донь! донь! – звонил мне у бреге…».

То ли на Донапер пошли ранние купцы, то ли к бельтам искатели янтаря.

Тихо позвенькивали лютние струны и за поворот уплывала чья-то печаль.

«… И сам я не маю, где никоть достане, где локонь встревоже и голову сложе…».

А с берега, словно отвечая уплывающей песне, донесся девичий хор: «Далёко мой лади усплаве на гости по волнове вади от волови мости…»

К Вадму подошли купец с сыном. Купец встал к рулю, а сын подал Вадму деревянную утню доверху наполненную жиденькой квасной окрошкой.

— Псё годи, — поблагодарил его Вадм.

— Псё сани, — ответил Грен и обратился к отцу: — Отсе, а правда, что у Солнца есть под землей нора, и ночью по ней он катится.

— Это кто сказал?

— Прак говорил.

— Ну, может быть и правда. А я не знаю. Ни под землей, ни в небе я не был, не видел что там, и руками не щупал. А люди много чего наговорят.  Велу, вон, спроси. Она про это знает поболе меня.

— Я спрашивал. Загадку загадала мне она, и должен разгадать к утру её я.

— Ну что ж, разгадывай. На то и голова на плечи дадена, не токмо лишь считать щелканы.

На берегу жгли костры, пели и смеялись девки, заливисто лаяли собаки. Множились быстро в небе звёзды. На первой ладье затянули песню. Вскоре её подхватили все тринадцать. И поплыло над рекой накатываясь волнами:

«Воле – воле – вольное Спевно – озеро заволни – волнилося во свою всю ширь. Как по о – по – озеру, плыл – то молодой купец, ой да молодой купец…».

Вела с сыном жили у мосхов уж месяц. Ждали Вадма, ушедшего с ватажниками в Каззакию, но дождались только его письма, отправленного с купцами. Он сообщал что пошел дальше, до Пармы, вернется месяца через четыре, и предлагал Веле возвращаться домой без него. Вела могла бы эти четыре месяца и обождать, но обиделась на Вадма, быстро собралась и с теми же казанскими купцами отправилась обратно. Но поднимаясь по Тверце искупалась неудачно. Вроде и день был погожий, а к вечеру свалилась в жару. Чувствуя, что дело плохо, связала послание праваду, отправила с почтовым соколом.

Правад знал, что по пустякам Вела беспокоить не будет. Написал для неё и  попутчиков письмо, где рассказал что надо делать, отправил его с тем же соколом, а сам поспешил к жрецам.

Вскоре, влекомый тремя орлами, он уже взбирался в поднебесье, держась за крыло сделанное из легкой шёлковой ткани. Орлы, направившись встречь ветру, быстро набирали высоту. Ветер здесь был холодным, но смазанные жиром открытые места холода не чувствовали, как и всё тело, укрытое комбинезоном на гагажьем пуху. Набрав такую высоту, что уже трудно было дышать, Гермнверб исправил направление полёта, дал знак орлам, и они освободились от вервей, долго парили отдыхая.

Уже ночью он увидел ладью, где была Вела, осторожно спустился на бак. Уставшие орлы опустились рядом. Вела лежала в ютне, и купцы поили её то малиновым, то брусничным отваром. Отпустив орлов домой и узнав у местных волхвов где здесь хорошая майна, Гермнверб уложил Велу на волокушу, усадил рядом Слава, и упряжные лоси ходко побежали за поводырём. Гермнверб бежал рядом. Организм у Велы крепкий и он, наверное, мог бы вылечить её и без майны, но, видимо, рисковать не хотел даже в малости.

Прибыв на место, он сразу начал камлать. Волхв знал, что организм сможет вылечиться  только в глубоком сне, когда сознание полностью подчинено подсознанию. И камланием надо было убить сразу трёх зайцев: усыпить Велу, довести себя до изнеможения и добиться, чтобы и его и Велы организмы начали вырабатывать особые вещества, усиливающие связь сознания и подсознания.

Гернверб бегал и прыгал вокруг Велы и Священного Дуба, под которым она лежала, распевал с детства знакомые молвы, бил в бубен, звенел колокольчиками. Он мог бы применить более сложное камлание, узнав тайное имя Велы, но пока не видел в этом необходимости. Вскоре он довёл себя до исступления и упал под дубом.

И он летел среди звёзд и звёзды шептали ему что-то непонятное. Потом он увидел себя молодой женщиной. Она говорила на каком-то чужом языке, и хотя мало применяла священных слов, волхв её прекрасно понимал.

Через два дня Вела уже чувствовала себя почти здоровой. Даже появился аппетит, но волхв ещё сутки не давал ей еды. Потом она начала есть, и через пару дней стала прежней Велой, сильной, веселой и увлеченной. Вот тогда они и совершили роковой поступок. Они сидели у ручья. Вела преклонила голову на колени правада, свернулась калачиком. Гермсвенх почувствовал вдруг, что она вся дрожит, укрыл её паркой.

-Замерзла что ли? Тепло же.

— Замерзла, — сказала Вела  и, взяв руку  правада, положила на обнаженный живот…

На следующий день они тронулись в путь, домой. Пошли сухим путём, там, где купцы планировали установить прямые волога.

Спевы приняли их настороженно, а в одном селении явно решили продемонстрировать боевой дух, раскрасив лицо боевой расцветкой и утыкав банданы красными петушиными перьями.

Рюрий встретился со старцами, объяснил,  что решение о строительстве прямого волоковья будут принимать только они сами и сами же, если захотят, будут строить. Он хорошо понимал, что его враги, воспользовались этой идеей и теперь всячески хотят поссорить его с местными племенами.

Они, то ехали на волокуше, то бежали рядом с лосями, иногда проходя в день по сорок долей, а иногда в каком-нибудь племени надолго задерживаясь.

Каждый раз после ночи с Велой Гермнверб уверял себя, что это в последний раз, но через день-два она опять забиралась к нему в постель, и он опять забывал о своих клятвах. Ему было уже  за пятьдесят, и к Веле он всегда относился как к дочери. Теперь своим поступком он свёл на нет все свои старания. Разве теперь будут люди верить в его справедливость? И враги конечно воспользуются этим… Если, конечно, узнают… Может быть ещё возможно всё скрыть? Если Вела понесла, то можно прервать бремя. И никто ничего не узнает…

На последнем перегоне они вышли к полозовому волоку. Подрядили поводыря со специально выведенными волоковыми лошадьми и небольшими салазками.

Слав уснул и Гемнверб решился поговорить с Велой. Но прервать бремя она отказалась категорически, заявив, что хочет иметь от рюрия сына. Но успокаивала его, уверяя, что никто не узнает, кто отец… Волхв верил в это слабо и понял, что надо быть готовым к серьёзным осложнениям в своей работе.

Вадм узнал о новом положении Велы, когда прибыл к мосхам. Домой спешить не стал. Осерчал. Напропалую кутил с девицами и весталками. Одна девица его очень уважала, говорила, что видит в нём особую силу и рассказала что её прадед, древний старик, хранит у себя тайно меч-кладенец самого Одина, и будто бы не раз высказывал желание,  подарить его настоящему воину. Однажды она даже привела к нему Вадма. Старик после недолгой беседы поверил в силы парня и подарил ему меч. Правда в какой-то момент Вадму бросилась в глаза некая неестественность деда, но тот показал несколько секретов меча и Вадм обо всём забыл.

Он думал что Вела ему уже не нужна, но в самый разгар зимы она прислала письмо в котором умоляла  его скорее вернуться домой. Вадм быстро собрался и, ни с кем не прощаясь, уехал.

При встрече долго не выпускал Велу из объятий, потом погладил её живот, сказал:

— Ну ладно, ему прощу я эту малось.

— Кому? – испугалась Вела.

— Праваду. Все говорят что рюрия дитё.

— Нет! Нет! Это…

— Не надо, Вела. Я понимаю,  что признаться в этом ему нельзя и буду говорить всем, что моё дитяте. Кто будет: парень или девка?

— Парень.

— Как совратил тебя он? Небось, чего-то наволховал?

— Нет, нет… Сама я, — Вела уткнула лицо в руки, припала к груди Вадма. — Зачем! Зачем надолго ты меня покинул? Зачем заставил страдать и страсть свою таить? Зачем?!

Она обессилев, опустилась на пол, но Вадм поднял её, сказал:

— Не виновата ты. И я не виноват. Я знал, что так и будет. Наверное, в ночи мне мойра нашептала… А может и не мойра… Судьба такая наша. Теперь, по крайней мере, знать я буду, что волхв такой же человек как все… А от тебя хочу услышать одно лишь: Слав чей?

— Ты что! Вадм! Да разве я смогла тебя бы обмануть! И мне зачем обманывать. Когда б я захотела до тебя делить постель с правадом, я б не скрывала этого.

Вадм заглянул ей в глаза, успокоился, обнял:

— Забудь о разговоре этом. Оба сына мои. До окончания срока правадова никто здесь не посмеет сказать другое. И более об этот не будем говорить.

Ранней весной Вела родила второго сына. Нарекла странно: Двипарх. Люди гадали, то ли Вела погрешила против истины, то ли действительно с правадом у неё ничего не было. Парх похоже на Вадмово ХраббарХ. В то же время это всего лишь числительное второй, а значит не более чем временная кличка. И неизвестно сколько бы эта неизвестность продолжалась, если бы кто-то не нашёл подхода к повитухе, принимавшей у Велы роды и видевшей пелену новорожденного, где имя было вовсе другим: Бревел. Тут-то все и вспомнили что дед правада был из племени БревверБ.

В последнее время Рюрия не покидало ощущение того, что битва, в которую он ввязался, уже им проиграна. Противник оказался сильнее, хитрее и наглее. Противник не был ограничен никакими моральными рамками и никакой философией. И главное, противник был невидим, в отличие от правада и его сторонников. Цель была ясна: довести дело до беспорядков, шокировать население жестокостью и отрицанием моральных принципов, уничтожить институт управления старейшин, разрушить общественную память и заставить местные народы забыть все традиции.

Стремительными шагами Рюрий всё дальше углублялся в лес, надеясь найти там уединение и ещё раз обдумать ситуацию. Он любил думать вот так, на ходу, когда мысли выстраивались достаточно четко. Обладая обширными познаниями и хорошо развитым дельфийским мышлением, он мог на несколько месяцев, а иногда и лет, достаточно точно предсказать развитие событий. Всего три года осталось ему до окончания девятилетнего правадного срока. Но Рюрий давно уже понял, что противник поставил себе целью дискредитацию института правада,  как такового, и пойдет на любые ухищрения, чтобы добиться этого. Причем тайно покушаться на жизнь самого правада не имеет смысла. Его должно уничтожить само местное население, и уничтожить таким способом, чтобы впредь никто не решился идти сюда рюрием.

Итак, кому это выгодно? В первую очередь Вез-антам, союзу морского народа ЗеввеЗ и западным славянам – ТнайанТ. Собственно сами по себе верховные волога им и не нужны, но пока они являются надежным тылом Киявии, то именно Киявия и будет диктовать торгово-миграционные условия по водному бассейну Донапера, а в будущем, возможно, всей северной панонии.

Два других противника – Северная и Южная Каззакии. Эти хотели бы именно владеть вышними волоками, дабы на всём протяжении юг-север управлять одной рукой. Собственно главным-то является контроль над севером, Вышневольчьем. Именно он будет диктовать условия южным доньям. Значит главным противником является Северная Каззакия? Однако у них есть собственные волога к Северным НэйллйэН, а значит острота вопроса значительно снижается. Судя по всему все эти противники между собой ещё не договорились, да и едва ли договорятся. Значит после разрушения местной культуры здесь будет продолжаться война между ними. Кроме того усиление Нового города как торгового центра невыгодно Мескии и Тверце, и они если и не будут явно вредить, то займут выжидательную позицию. В то же время они прекрасно понимают что поильменье и для них надежный тыл, а значит, договор с ними вполне возможен.

А ещё кому не выгодны беспорядки в Волоковье? В первую очередь местным и северным племенам. Однако не имея в таких делах опыта они едва ли смогут правильно оценить ситуацию. Центральное подонье больше ориентировано на месков и тверцев. Получается что самый надёжный, сильный и опытный союзник – это Киявия и скипты. Однако помочь они смогут только в открытой военной баталии. В тайной же войне основная нагрузка ложиться на местное население, на его способность объективно оценивать ситуацию и, в первую очередь, умение отличать ложь от правды.

Итак, вывод: все усилия Рюрия должны быть направлены на укрепление древних традиций и института управления старейшин. Именно старики, благодаря своему опыту, смогут правильно понять какой ветер откуда дует. Если объдинить их усилия с действиями волхвов и дружины правада, то ещё можно выиграть время до закрытия сезона. А на будущее лето у правада особые планы. Он уже договорился о союзе с Киявией, и создании дозоров на всех дорогах и пропуске на север только хорошо зарекомендовавших себя купцов. Такой же договор он намерен заключить и с Тверцией, с которой уже есть предварительная договоренность, а может и с Месхией.

Оказавшись между двумя берёзками правад выхватил меч, в несколько секунд искромсал их до основания, опомнился, встал перед ними на колени, долго просил прощения, пытаясь найти себе оправдание.

Вадм всё больше отдалялся от рюрия. В его голосе появились дерзко-заносчивые нотки, разговоров старался избегать, на прямые вопросы отвечал односложно и нехотя.

Но однажды он пришел к праваду сам.

— Ты помнишь, рюрий, что когда я шел в дружину, мы сговорились, что могу я уйти в любое время. Время настало это, и больше не могу тебе служить.

— Причину могу я знать?

— Всегда меня учили прислушиваться к людской молве и мнением людей поступки поверять свои. А люди говорят что Вела давно уж стала невестой для тебя и, кроме пения и танцев, услаждает тебя в постели. К тебе я привязался настолько, что мог бы разрешить вам такие игры. Но люди говорят, что даже Слав твой сын. А обмана простить я не могу… Я Велу люблю, и если бы открыла всё заране – я б понял. Но ложь любимому – это предательство. Я может быть и дальше любить вас буду обоих, но страсть уж не туда управит мои мысли. Гоню я думы прочь, но не могу прогнать, а потому прощаюсь, быть может с обоими.

— Людску молву конечно слушать надо, кто с этим спорит. Но не могли ли обмануть тебя сплетни коварные выдать за молвь. Быть может, лучшие твои друзья иначе на это смотрят? Ты спрашивал их?

— Да, спрашивал. Но ведь всегда скрывают правду от обманутого, его щадя.

— Ты можешь думать,  как волен, но за себя я всегда готов ответить. Слав твой, и ране с Велой у нас и мысли не было о близости. А то, что не сдержался я в твое отсутствие, этой вины с себя я не снимаю, и можешь ты требовать любого искупленья, даже смерти – я умру, но слово правада не кину на молву.

— Смерти? Что ж жизнь свою не ценишь ты, правад?

— Для человека иного, проступок, быть может, не большой, но для правада велик он.

— Твою мне жизнь не надо. Своя обузой давит иногда… А что врагов касается. Ты сам когда-то баил, что относительно понятие врага. И кто мне враг сейчас я мало понимаю, но разберусь со временем.

— А время будет ли?

— Я понимаю, что красноречием своим способен ты любого убедить и черное представишь как белое. И потому не должен тебя я слушать. Хочу я попрощаться. Время покажет – кто прав, — сказал Вадм, круто развернулся и вышел из избы.

— Но времени не будет у тебя! – воскликнул Рюрий вдогонку, но Вадм уже не хотел ничего слышать.

И замятежило всё Ильменье, и Волох, и Ловадь, и Мзда, и Солонь… Появились первые тайно убиенные жертвы и, даже, люди пропавшие без вести, чего в прежние времена никогда не было… Четко обозначилось четыре парты. Первые всячески поливали правада грязью, причём делали это откровенно-вызывающе; другие защищали его; третьи держали нейтралитет, не понимая, что происходит; и лишь немногочисленные четвертые понимали, что весь этот спектакль управляется опытными кукловадами. В меру сил они помогали праваду, разъясняли людям ситуацию, старались обнаружить истоки сплетен. Но огонь разгорался и, казалось, нет сил, способных его потушить. И если раньше подобные разногласия помогали решать волхвы и жрецы, то теперь появились убитые и среди них. И их дотоле незыблемое существование вдруг потеряло опору. Они думали, что владеют ситуацией, но вдруг оказалось, что сами очень сильно зависят от простого люда. Уже мало кто слушал правада, уже ничего не могло решить Вече, уже и женский союз ЗаммаЗ, когда-то и создававшийся для решения подобных споров, опустил руки, тоже раскололся на отдельные группы.  Вокруг Вадма стремительно разрасталась армия, и даже был назначен поход на снамов и спевов.

Но за два дня до назначенного похода старцы наконец-то смогли организоваться, объединились со старушками-амазонками, сумели найти себе сторонников из молодежи, разбились на группы по несколько человек и среди бела дня обезоружили и взяли под стражу зачинщиков и сплетников. Не тронули только Вадма, о чём рюрий просил лично. Сразу же было созвано Вече. Судили строго. Двоих самых опасных псевдокупцов, вина которых была доказана быстро, тут же казнили. Ещё двоим чужеземцам отрезали носы, у своих отобрали на год именные пояса, что было большим позором.

Рюрий очень устал, но был доволен. Люди выиграли самую важную битву и поняли в чём их сила, а в чём слабость. Теперь праваду можно отойти от политики и заняться своими правадными делами. Меньше трёх лет осталось до окончания его срока. Некоторые подбивают его на то, чтобы остался и впредь правадом здесь. Но он не клюнет на это. В давние времена лишь Кнэйз из рода древнего и освящённый рукой божественной, мог на всю жизнь остаться правадом под богами РуйннйуР и СуйррйуС. Теперь забыли боги о землях этих. И лишь купцы теперь здесь будут править, а не волхвы.

На ряже стоял древний старикан. На вид он выглядел хило, но мышление сохранил ясное и рассуждал здраво. Он, наверное, не сказал ничего нового, повторяя избитые фразы, но ничего нового от него и не ждали, сейчас именно из уст таких старцев хотели услышать люди подтверждение того, что Вечные законы действительно вечны и неизменны.

Потом поднялся сам рюрий. Речь его была краткой. Под конец сказал:

— Теперь мы все намного помудрели и со спокойной совестью вернёмся к семьям своим. Земля покойна эта и боренья ей ни к чему. От нас лишь ждёт она продленья наших родов.

Когда рюрий закончил, кто-то крикнул:

— Пусть скажет Вадм.

— Зачем? – откликнулся другой голос. – Уже понятно всё. Мы Вадма так же как и раньше уважаем за честность.

Найдя взглядом Вадма рюрий спросил:

— Ты хочешь высказать? Или и так всё ясно? У каждого из нас по этой жизни гора ошибок, признавая их, взрастаем мы и учимся учить младое поколенье.

— Ну отчего ж, — спокойно ответил Вадм. – На Вече промолчать, когда твоя вина в его собранье, достойно ль мужа.

Он поднялся на ряж, продолжал:

— На эту стагну, видимо, сейчас вздымаюсь в последний раз… Я удалюсь, и в тишине дубрав найду своим ошибкам успоенье… Я помнить буду обо всех о вас и видеть в кроме лица дорогие. Сейчас же лишь прошу простить меня за мысли неоправданно благие…

Рюрий вдруг понял, что сейчас произойдет нечто страшное, шагнул к Вадму, предупреждающе подняв руку. Но было поздно. Рука юноши сделала неуловимое движение, и в ней оказался меч, коротко блеснувший на солнце. Голова Вадма склонилась на плечо, вверх взлетел и быстро опал фонтан крови, а потом и само тело медленно осело на половный настил.

На ряж вспрыгнула Вела, замерла, не в силах сделать шага, простонала осевшим голосом:

— В-Ва-адм! – и упала рядом с бесдыханным телом.

Со смертью Вадма в людях что-то неуловимо изменилось. Быть может это была обида на судьбу за то, что так красиво начавшаяся сказка о хорошей жизни и прекрасной любви, оказалась с плохим концом.

Правад больше не мог здесь находиться. Первую битву он выиграл, но она досталась ему очень дорогой ценой. Только с потерей Вадма он понял как не хватает ему этого молодого забияки. Он давно уже думал о Вадме как о своём сыне, и вот – почти своими руками убил его.

Снова собралось Вече.

— Итак, я ухожу, — говорил правад. С задачей основной я справился, как справился бы с ней любой другой правад, избранный вечевством и волхованьем. Теперь вы знаете что лучше в мире жить, чем во вражде. И даже знаете как этот мир блюсти… В гибели Вадма основная вина моя. Я никогда не жил подолго с детьми своими и плохо понимаю молодежь. Забыл заветы я Священного преданья о том, что Богу Времени лишь жертву принеся мы сможем воспитать младое поколенье, или, хотя бы, узнать его…  С волхвами Тверцы, Месхи, Кэзьи и Перми мы сговорились о стремленье к миру. Но самая большая опасность нас с юга стережёт, и потому кивевов, скиптов и боспортов нам надо знать. И я пойду туда… На три оставшиеся рюрьевы годины,  вам оставляю сына своего, родов БревверБ и РгайагР, и двенадцать с ним воинов. И именем его, законы СуйррйуС и правость своих дел щитите. А через три годины сами решите, его оставить, или избрать другого рюрия. Но помнить вы должны о древности племён, все сохраняя центры их традиций, а не границы. И до поры, пока межплеменами особый сур не сложится, придётся подчиняться единому праваду, иль князю Великой Сурьи.

После правада на ряж взошла Вела:

— Простите, люди! Виновата я, что не смогла понинить Вадма любовь. Теперь в его очах, навечно скрытых, укор я вижу. Сама это смогла б я выдержать, но детям рано знать о наших бедах. Когда ж взрастут, то пусть узнают всё… Я тоже ухожу… Быть может там на юге нашему рюрию я буду нужней чем здесь…

Струг тихо отвалил от пирса. Громко хлопнули распущенные паруса. У правого борта рядом с Гермнвербом стояли Вела, Слав, и восемь ватажников. Вела держала на руках маленького Бревла. С берега разноголосо кричали:

— Надумаешь, правад, возвращайся… Вела, как младший рюрий подрастёт к нам привози. Пусть правит спорье навечно… Лучше Слава правадом…  Возвращайся… Слава привези… Ве-ела… Бре-евл…

Струг направлялся на юг.